ГЛАВА X

   Серое, моросящее дождем февральское утро заглянуло в хижину дяди Тома и осветило лица, омраченные гнетущей скорбью. На маленьком столике перед очагом была разостлана подстилка для глажения, на спинке стула висели две грубые, но чистые рубашки только что из под утюга, третья лежала перед тетушкой Хлоей. Она старательно разглаживала каждую складку, каждый рубец, то и дело утирая слезы, ручьем катившиеся у нее по щекам.
   Том сидел у стола, подперев голову рукой, перед ним лежала раскрытая библия. Муж и жена хранили молчание. Час был ранний, и ребятишки еще спали, прижавшись друг к другу на своей низенькой деревянной кровати.
   Том, который, как истый сын своего несчастного народа, всем сердцем был привязан к семье, встал из за стола, молча подошел к кровати и долго смотрел на детей.
   - Последний раз, - сказал он.
   Тетушка Хлоя, не говоря ни слова, продолжала водить утюгом по выглаженной на славу рубахе, потом вдруг отставила его в сторону, упала на стул и заплакала навзрыд.
   - Покориться воле божьей! Да как тут быть покорной? Хоть бы мне знать, куда тебя увезут, в какие руки ты попадешь! Миссис говорит: года через два выкупим. Господи милостивый, да разве оттуда возвращаются! Там людей замучивают насмерть! Слышала я, что с ними делают на этих плантациях!
   - Господь вездесущ, Хлоя, он не оставит меня и там.
   - Он вездесущ, но иной раз по его воле творятся страшные дела, - сказала тетушка Хлоя. - И этим ты хочешь меня утешить!
   - Я в руках божьих, - продолжал Том. - Возблагодарим его хотя бы за то, что продали меня, а не тебя с детьми. Здесь вас никто не обидит. Я один приму на себя все муки, а господь поможет мне претерпеть их.
   Он говорил с трудом, голос у него обрывался, и все же эти слова были полны мужества и твердой решимости.
   - Нет, это несправедливо! Почему хозяин продал тебя? - не унималась тетушка Хлоя. - Ведь ты сторицей окупил бы его долги. Он который год обещает тебе вольную и до сих пор не дал. Может, сейчас ему нелегко, но я чувствую, что так нельзя с тобой поступать. И не пробуй разуверить меня в этом. Кто преданней ему, чем ты, кто пекся о его делах больше, чем о своих собственных, забывал ради него и жену и малых детей! Подумать только! Ты сердцем к нему привязан, а он тебя продает, чтобы выпутаться из долгов! Бог ею за это накажет!
   - Хлоя, если ты любишь меня, не говори так! Может, мы с тобой последний раз вместе. И хозяина не надо задевать ни одним дурным словом, Хлоя. Ведь я принял его от старой миссис с рук на руки, когда он был еще мальчиком. И ничего нет удивительного, что я думаю о нем денно и нощно, а ему… где ему думать о бедном Томе! Господа привыкли, чтобы о них заботились. А ты сравни нашего хозяина с другими: у кого мне бы жилось так хорошо, где бы со мной так обращались, как здесь? Если б мистер Шелби заранее знал, что дела у него обернутся плохо, он не продал бы меня. В это я твердо верю.
   - Нет, тут что то не так, - упрямо твердила тетушка Хлоя, руководствуясь присущим ей чувством справедливости. - Не знаю, кого в этом винить, но тут что то не так.
   - Обрати мысли свои к господу, Хлоя. Помимо его воли ни один волос не упадет с нашей головы.
   - Так то оно так, да что то не нахожу я в этом утешения, - вздохнула она. - Впрочем, что проку говорить! Сейчас пирог будет готов, позавтракаешь… кто знает, когда тебе еще придется вкусно поесть.
   Если вы хотите понять, как тяжко приходилось неграм, которых продавали на Юг , вспомните, что этот народ способен на сильные чувства. Негр привязывается к родным местам, он любит свой дом, свою семью. Добавьте к этому все ужасы, которые таятся для него в неизвестности; не забудьте также, что он с детских лет трепещет при одной только мысли: "Тебя продадут на Юг!" В его глазах это самое страшное наказание - страшнее порки, страшнее каких угодно пыток.
   Один священник, живший среди беглых негров в Канаде, рассказывал нам, что многие из них оставили сравнительно добрых хозяев и не побоялись совершить побег, сопряженный со столькими опасностями, лишь бы не оказаться проданными на Юг. Страшась этой участи, которая вечно грозит и ему, и его жене, и его детям, негр, существо кроткое, робкое, обретает мужество, терпит голод, стужу и смело идет навстречу страданиям и жестокой каре, неминуемой при поимке.
   Клубы пара поднимались над столом - скромный завтрак был подан. Миссис Шелби освободила тетушку Хлою от работы на господской кухне, и бедняжка собрала последние силы, чтобы приготовить этот прощальный пир: зарезала лучшую курицу, испекла мужу его любимый пирог и расставила у очага несколько кувшинов с разными соленьями и маринадами, которые извлекались на свет божий только в самых торжественных случаях.
   - Смотри, Пит! - возликовал Моз. - Какой у нас сегодня завтрак! - И он схватил кусок курятины с блюда.
   Тетушка Хлоя залепила ему звонкую пощечину.
   - Ну что это такое! Несчастный отец последний раз дома завтракает, а они только и думают, что о еде!
   - Хлоя! - мягко упрекнул ее Том.
   - Сил моих больше нет! - крикнула она, пряча лицо в передник. - Голова идет кругом, сама не знаю, что делаю!..
   Мальчики стояли как вкопанные и молча поглядывали то на отца, то на мать, а малютка уцепилась за ее юбку и подняла крик, властно требуя чего то.
   - Ну, вот и все! - Тетушка Хлоя вытерла глаза и подхватила девочку на руки. - Больше не буду. Садитесь к столу. Лучшую курицу сегодня зажарила. Ешьте, ребятки. Бедненькие! Досталось им от матери!
   Повторять это приглашение дважды не понадобилось. Мальчуганы принялись уписывать за обе щеки стоявшие перед ними яства, что оказалось весьма кстати, так как без их помощи завтрак, пожалуй, остался бы почти нетронутым.
   - Теперь надо собрать твои вещи, - сказала тетушка Хлоя, быстро убирая со стола. - Он, наверно, все потребует. У таких извергов руки загребущие, знаю я их. Вот в этот угол кладу фланель, на случай, если ревматизм тебя будет мучить. Смотри береги ее: потеряешь, другой тебе никто не даст. Вот здесь старые рубашки, сверху - две новые. Носки я ночью надвязала, внутрь кладу моток шерсти для штопки. Господи! Да кто же тебе штопать будет! - И тетушка Хлоя, не в силах превозмочь свое горе, уронила голову на сундучок и залилась слезами. - Подумать только, здоров ли он, болен - некому будет о нем позаботиться! А от меня покорности требуют!
   Мальчики, управившись со всем, что было подано к завтраку, теперь призадумались над происходящим. Увидев, что мать плачет, а отец сидит понурившись, они захныкали и начали тереть глаза кулаками. Дядя Том посадил дочку на колени и предоставил ей полную свободу развлекаться. Малютка царапала ему лицо, дергала его за волосы и весело хохотала, предаваясь восторгу, причины которого были известны только ей.
   - Радуйся, бедняжка, радуйся! - сказала тетушка Хлоя. - Придет и твой час. Продадут когда нибудь и твоего мужа, а может, и тебя. Сыновья наши вырастут - и того же дождутся. Зачем же нам, неграм, обзаводиться семьей после этого?
   Но тут один из мальчиков перебил ее, крикнув:
   - Хозяйка сюда идет!
   - Нечего ей тут делать! Все равно она ничем не поможет, - сказала тетушка Хлоя.
   Миссис Шелби вошла в хижину. Тетушка Хлоя нахмурила брови и молча подала ей стул. Миссис Шелби ничего не заметила - ни стула, ни того, как его подали. Лицо у нее было бледное, взволнованное.
   - Том, - сказала она, - я пришла… - и вдруг осеклась, обвела глазами стоявшую перед ней безмолвную семью, упала на стул и, закрыв лицо платком, зарыдала.
   - Миссис, господь с вами! Да что это вы! - Тетушка Хлоя не выдержала, расплакалась сама, а за ней и все остальные.
   - Друг мой, - заговорила наконец миссис Шелби, - я ничего не могу тебе дать - деньги у тебя все равно отберут. Но верь мне, я не буду терять тебя из виду и выкуплю при первой же возможности, а до тех пор полагайся на бога.
   В эту минуту мальчики увидели за окном мистера Гейли.
   Дверь распахнулась настежь, и работорговец появился на пороге. Он был сильно не в духе после проведенной в седле ночи и неудачных попыток поймать свою жертву.
   - Ну, негр, готов? - крикнул Гейли, но, увидев миссис Шелби, снял шляпу и сказал: - Ваш покорный слуга, сударыня.
   Тетушка Хлоя опустила крышку сундучка, перевязала его веревкой и, поднявшись на ноги, устремила на работорговца гневный взгляд своих темных глаз, в которых слезы словно превратились в искры.
   Том покорно встал навстречу новому хозяину и взвалил на плечо тяжелый сундучок. Жена с дочкой на руках пошла проводить его, мальчики, плача, побрели следом за ней.
   Миссис Шелби остановила Гейли и горячо заговорила с ним о чем то, а тем временем семья уже подошла к стоявшей у веранды тележке. Вокруг нее собралась толпа - все негры, и стар и млад, пришли проститься со своим товарищем. Тома уважали в усадьбе, как старшего, и его горю сочувствовали все, а особенно женщины.
   - Хлоя, а нам, видно, тяжелее расставаться с ним, чем тебе, - сказала сквозь слезы одна негритянка, глядя на окаменевшее в суровом спокойствии лицо тетушки Хлои.
   - Я свои слезы давно выплакала, - ответила та, бросив угрюмый взгляд на подходившего к тележке работорговца. - Не хочу убиваться на глазах у этого изверга.
   - Садись! - крикнул Гейли, пробираясь сквозь толпу негров, которые хмуро поглядывали на него.
   Том сел в тележку, и Гейли, вытащив из под сиденья тяжелые кандалы, надел их ему на ноги.
   Приглушенный ропот пронесся в толпе, а миссис Шелби крикнула с веранды:
   - Мистер Гейли, это совершенно излишняя предосторожность, уверяю вас!
   - Как знать, сударыня. Я здесь уже пострадал на пятьсот долларов. Хватит с меня и этого.
   - Чего еще от него ждать! - с негодованием сказала тетушка Хлоя.
   А мальчики, которые только сейчас поняли, какая участь уготована их отцу, уцепились за юбку матери и заплакали во весь голос.
   - Жаль, мистера Джорджа нет дома, так я с ним и не попрощаюсь, - сказал Том.
   Джордж отправился в соседнее поместье погостить день другой у приятеля и, выехав ранним утром, не подозревал о беде, постигшей их верного слугу.
   - Передайте от меня поклон мистеру Джорджу, - с чувством сказал Том.
   Гейли стегнул лошадь, и Том, до последней минуты не отрывавший печального взгляда от родных мест, скрылся за поворотом дороги.
   Мистера Шелби тоже не было дома. Не желая присутствовать при тяжелой заключительной сцене этой драмы, он уехал по делам в надежде, что к его возвращению все будет кончено.
   Том и Гейли тряслись по пыльной дороге, минуя одно знакомое место за другим. Наконец усадьба осталась позади, начался проселок. Проехав по нему с милю, Гейли остановился около кузницы, достал из тележки пару наручников и велел кузнецу переделать их.
   - Они ему немного малы, - пояснил он, указывая на Тома.
   - Господи! Да ведь это негр мистера Шелби, Том! Неужто его продали? - спросил кузнец.
   - Продали, - ответил Гейли.
   - Быть этого не может! Никогда бы не поверил! - воскликнул кузнец. - Да зачем же ему наручники? Ведь такого честного, хорошего негра…
   - Вот именно, - перебил его Гейли. - Хороший негр только и глядит, как бы удрать от хозяина. Дураку какому нибудь, бездельнику или пьянице на все наплевать, им даже нравится ездить с места на место, а дельному негру это нож острый. Такого не мешает заковать. Ноги то при нем - возьмет да и убежит.
   - Н да, - сказал кузнец, роясь в ящике с инструментами, - для наших кентуккийских негров хуже ничего быть не может, чем южные плантации. Попал туда - и верная смерть.
   - Это правда, мрут они там, как мухи. То ли климата не переносят, то ли от какой другой причины, но убыль в них большая, спрос на такой товар никогда не падает, - сказал Гейли.
   - А ведь как подумаешь, жалко становится! Зашлют на какую нибудь сахарную плантацию хорошего, смирного негра вроде Тома, и конец ему.
   - Ну, Тому жаловаться не на что. Я обещал Шелби получше его пристроить. Продам в услужение в какую нибудь почтенную семью. Привыкнет к климату, не помрет от лихорадки - и хорошо. Чего же еще негру желать?
   - А жена и дети у него дома остались?
   - Подумаешь! Других заведет, - сказал Гейли.
   Том грустно сидел у кузницы, слушая этот разговор, и вдруг до него донеслось быстрое цоканье подков. Не успел он прийти в себя от неожиданности, как Джордж вскочил в тележку и бросился ему на шею, плача и приговаривая сквозь слезы:
   - Это подло, подло! Пусть не оправдываются, все равно подло! Какой позор! Будь я взрослым, тебя не посмели бы продать! Я не допустил бы этого!
   - Мистер Джордж! Вот радость то! - сказал Том. - А я уже думал, что уеду и не попрощаюсь с вами… И выразить не могу, как я рад!
   Том двинул ногой, и взгляд Джорджа упал на его кандалы.
   - Какой позор! - воскликнул мальчик, всплеснув руками. - Я изобью этого негодяя! Я…
   - Не надо, мистер Джордж! Этим вы мне не поможете, а он только пуще озлобится. И говорите потише, прошу вас.
   - Хорошо, пусть будет по твоему. Но какая подлость! Почему мне никто ничего не сказал? Почему за мной не послали? Если б не Том Линкен, я так ничего бы и не узнал. Ну и попало же им от меня!
   - Напрасно вы так погорячились, мистер Джордж.
   - Я не мог молчать. Ведь это же подлость! Слушай, дядя Том, - таинственно зашептал он, поворачиваясь спиной к кузнице, - я подарю тебе мой доллар!
   - Что вы, мистер Джордж! Разве я могу принять такой подарок! - сказал Том растроганным голосом.
   - Примешь, примешь! Я посоветовался с тетушкой Хлоей, и она велела мне просверлить в нем дырку и продеть в нее шнурок. Ты будешь носить мой доллар на шее так, чтобы этот негодяй ничего не заметил… Нет, как хочешь, Том, а я его все таки поколочу - мне после этого полегчает!
   - А мне будет еще тяжелее, мистер Джордж. Не надо, прошу вас.
   - Ну, раз уж ты просишь, так и быть, - сказал Джордж, надевая Тому шнурок на шею. - Вот! Теперь застегни куртку… и смотри не потеряй, а как взглянешь на него, так помни всякий раз, что я тебя разыщу и привезу обратно домой. Мы с тетушкой Хлоей уже все обсудили. Я ей сказал: "Не беспокойся, тетушка Хлоя. Я допеку отца и поставлю на своем".
   - Мистер Джордж, зачем вы так говорите!
   - Да я ничего плохого не сказал, дядя Том.
   - Мистер Джордж, вспомните, как вас любят, и будьте хорошим сыном! Заботьтесь о матери. Верьте мне, мистер Джордж, много прекрасного господь дает нам дважды, но мать у нас одна и другой не будет. Живите хоть до ста лет, мистер Джордж, все равно второй такой женщины, как ваша матушка, вы никогда не найдете. Любите ее, будьте ей утешением и сейчас и когда подрастете. Обещаете мне, мистер Джордж?
   - Обещаю, дядя Том, - ответил мальчик.
   - Будьте настоящим человеком, не обманите моих надежд, и пусть родители не услышат от вас ни одного дерзкого слова. Вы не обижаетесь, что я так говорю, мистер Джордж?
   - Что ты, что ты, дядя Том! Разве ты можешь посоветовать плохое!
   - Ведь я старше вас, - ласково продолжал Том, большой, сильной рукой поглаживая мальчика по кудрявой голове. - Я знаю, задатки у вас хорошие. А сколько благ вам дано, мистер Джордж! Вы и читать умеете и писать. Вот вырастете и станете ученым человеком, и все, кто ни есть у нас на плантации, и ваши родители будут гордиться вами! Берите пример с отца и с матери - он добрый хозяин, а она женщина богобоязненная - и следуйте им во всем.
   - Я постараюсь, Том, верь мне! - воскликнул мальчик. - А ты не горюй. Я верну тебя домой и отстрою твою хижину заново - мы только сегодня утром говорили об этом с тетушкой Хлоей, - и у тебя будет гостиная, а на полу в гостиной ковер. Дай только мне вырасти! Подожди, дядя Том, доживешь и ты до хороших дней!
   В эту минуту Гейли вышел из кузницы с кандалами в руках.
   - Слушайте, сударь, - надменно обратился к нему Джордж, спрыгнув с тележки, - я расскажу родителям, как вы обошлись с дядей Томом!
   - Рассказывайте на здоровье! - ответил Гейли.
   - И не стыдно вам торговать людьми и заковывать их в цепи, точно скот! Неужели вас совесть не мучает!
   - Покуда вы, благородные господа, будете их покупать, я с вами на равной ноге, - ответил Гейли. - Что покупка, что продажа - одно другого стоит.
   - Я не буду ни продавать, ни покупать негров, когда вырасту, - сказал Джордж. - Я раньше гордился тем, что моя родина Кентукки, а теперь мне стыдно и вспомнить об этом! - Он выпрямился в седле и посмотрел по сторонам, словно проверяя, произвели ли его слова должное впечатление на штат Кентукки. - Ну, прощай, дядя Том, и не унывай, крепись!
   - Прощайте, мистер Джордж. Да хранит вас бог! - сказал Том, с любовью и восхищением глядя на него. - В Кентукки такие наперечет, - добавил он, когда открытое мальчишеское лицо скрылось у него из виду.
   Джордж ускакал, а Том смотрел ему вслед до тех пор, пока стук копыт не затих вдали. Последнее виденье, последний отзвук родного дома! Но на груди у него - там, где ее коснулись детские пальцы, - осталось тепло. Он поднял руку и прижал драгоценный доллар к сердцу.
   - Ну, Том, давай договоримся, - сказал Гейли, бросая в тележку наручники: - будешь со мной по хорошему, и я с тобой буду по хорошему. Я своих негров зря не обижаю. Все для них делаю, что могу. Так вот, не вздумай со мной плутовать. Я ваши негритянские плутни назубок знаю. Если негр смирный и не пытается улизнуть, ему у меня хорошо. А нет - пусть сам на себя пеняет.
   Том постарался уверить Гейли, что он и не думает о побеге. В сущности, работорговец напрасно расточал красноречие, ибо куда же может убежать человек, у которого ноги закованы в тяжелые железные кандалы? Но мистер Гейли поначалу всегда угощал свой новый товар такими краткими проповедями, в полной уверенности, что это вселяет в негров бодрость и избавляет его самого от лишних неприятностей.
   А теперь мы на время расстанемся с Томом и займемся другими героями нашего повествования.

---

    Дождливый день уже близился к вечеру, когда к дверям маленькой гостиницы в городке Н. в штате Кентукки подъехал путешественник. В зале глазам его предстало обычное для таких заведений весьма разношерстное общество, пережидающее здесь непогоду. Заметнее всего в нем были поджарые, рослые кентуккийцы в охотничьих куртках. По своему обыкновению, они чуть не лежали на стульях, а их ружья, патронташи, сумки, собаки и егеря негритята заполняли все углы и закоулки. Справа и слева от камина в не менее свободных позах сидели два джентльмена - оба длинноногие, оба в шляпах, оба в забрызганных грязью сапогах, каблуки которых величественно покоились на каминной доске. Мы должны уведомить читателя, что завсегдатаи здешних гостиниц отдают предпочтение именно этой позе, так как она, по видимому, благоприятствует возвышенному образу мыслей.
   Хозяин, стоявший за стойкой, подобно большинству своих земляков, был тоже человек поджарый, рослый, с густой шевелюрой, которую еле еле прикрывал высоченный цилиндр.
   В этой комнате все были в головных уборах, причем сии эмблемы человеческого величия - будь то фетровая или засаленная касторовая шляпа, плетенка из пальмовых листьев или какой нибудь наимоднейший шапокляк - воплощали в себе самые характерные черты своих обладателей. У одних шляпы лихо сидели набекрень - это были весельчаки, народ бойкий, душа нараспашку; другие нахлобучивали их на нос - с такими шутки плохи, сразу видно, люди серьезные, упрямые; если шляпа сдвинута на затылок, значит, владелец ее намерен смотреть в оба, чтобы ничего не упустить из поля зрения. Ну, а простаки обходились со своими головными уборами как придется, лишь бы держались на макушке.
   Негры в широченных штанах и чрезмерно узких рубашках бестолку сновали взад и вперед, хотя вид у них был такой, будто они готовы перевернуть все вверх дном в угоду хозяину и постояльцам. Добавьте к этой картине огромный камин, веселое пламя, с ревом рвущееся в трубу, распахнутые окна и дверь, сильный сквозняк, от которого пузырятся ситцевые занавески, и вы получите полное представление о прелести кентуккийских гостиниц.
   В такой то живописной обстановке очутился наш путешественник. Это был тщательно одетый, небольшого роста, почтенный старичок с добродушной круглой физиономией и несколько суетливыми манерами. Он сам внес в гостиницу свой чемодан и зонтик, наотрез отказавшись от помощи обступивших его слуг. Войдя в зал, новоприбывший опасливо огляделся по сторонам, выбрал местечко поближе к огню, задвинул свои пожитки под стул и, опустившись на него, устремил недоверчивый взгляд на джентльмена, который сидел, водрузив ноги на каминную доску, и так энергично поплевывал направо и налево, что это кого угодно могло обеспокоить, а тем более человека щепетильного и несколько слабонервного.
   - Как дела, любезнейший? - спросил вышеупомянутый джентльмен и в виде приветствия пустил в сторону нового гостя смачный плевок.
   - Благодарю вас, недурно, - ответил тот, еле увернувшись от столь сомнительного знака внимания.
   - Что новенького? - продолжал джентльмен, вынимая из кармана плитку жевательного табаку и большой охотничий нож.
   - Да как будто ничего.
   - Употребляете? - и он великодушно протянул собеседнику чуть ли не половину плитки.
   - Нет, благодарю вас, мне это вредно, - ответил тот и отодвинул свой стул подальше от камина.
   - Неужто вредно? - джентльмен нисколько не смутился отказом и отправил угощение себе в рот, чтобы пополнить иссякающий запас табачной жижи.
   Почтенный старичок всякий раз вздрагивал, когда длинноногий сосед плевал в его сторону. Тот наконец заметил это, нимало не обиделся и, изменив точку прицела, подверг бомбардировке каминные щипцы, да с таким искусством, с которым впору было бы вести осаду целого города.
   - Что там такое? - спросил почтенный старичок, заметив, что несколько человек столпилось около большой афиши, наклеенной на стене.
   - Негра разыскивают, - коротко ответили ему.
   Мистер Вилсон - назовем его теперь по фамилии - встал, задвинул чемодан с зонтиком дальше под стул, вынул из кармана очки и стал неторопливо прилаживать их на нос. Когда эта операция была закончена, он прочитал следующее:
   "Убежал от нижеподписавшегося молодой мулат Джордж. Рост - шесть футов, кожа светлая, волосы каштановые, вьющиеся. Сметливый, говорит складно, грамотный. Вероятно, будет выдавать себя за белого. На спине и на плечах - глубокие рубцы Клеймен в правую руку литерой "Г". За поимку живым - вознаграждение в 400 долларов. Столько же, если будут представлены убедительные доказательства, что он убит".
   Почтенный старичок внимательно прочитал это объявление, бормоча вполголоса каждое слово. Длинноногий субъект, ведший осаду каминных щипцов, опустил ноги на пол, вытянулся во весь свой огромный рост, подошел к объявлению и всадил в него полный заряд табачной жижи.
   - Вот я какого мнения об этом, - кратко пояснил он и вернулся на прежнее место.
   - Что это вы, любезнейший? - удивился хозяин.
   - Повстречайся я с тем, кто это писал, и его бы угостил точно так же, сказал длинноногий, преспокойно отрезая кусок табаку от плитки. - Поделом болвану, что от него негры бегают. Имеет отличного невольника, и до чего его довел! Такие объявления - позор для Кентукки. Вот что я обо всем этом думаю, если угодно знать.
   - Правильно, правильно! - поддержал его хозяин.
   - У меня у самого есть негры, сэр, - продолжал длинноногий, - и я им сколько раз говорил "Ребята, хотите бежать, бегите хоть сию минуту. Задерживать вас никто не будет". Пусть знают это, тогда у них всякая охота пропадет бегать. Мало того у меня на всех моих рабов вольные заготовлены, на тот случай, если со мной какая нибудь беда стрясется, и об этом они тоже знают. И верьте мне, сударь, ни у кого другого негры так не работают, как у меня. Сколько раз я посылал их в Цинциннати с табунами жеребят стоимостью долларов по пятьсот, и они каждый раз возвращались обратно и все деньги мне привозили, до последнею доллара. И в этом нет ничего удивительного. Когда обращаешься с негром, как с собакой, добра от него не жди, а если он видит от тебя человеческое отношение, то и работать будет, как порядочный человек. - И честный скотопромышленник подкрепил свои слова метким плевком, угодившим прямо в камин.
   - Вы совершенно правы, друг мой, - сказал мистер Вилсон. - Этот мулат, о котором здесь говорится, действительно личность незаурядная. Он лет шесть работал у меня на фабрике мешков и считался лучшим мастером, сэр. Какие у него способности! Изобрел машину для трепания конопли. Ею пользуются и на других фабриках. Его хозяин взял на нее патент.
   - И, наверно, наживается на этом патенте, - перебил его скотопромышленник, - а своему рабу ставит клеймо на правую руку! Эх, будь на то моя воля, я бы сам его заклеймил, пусть ходит с такой отметиной!
   - Эти ваши смышленые да грамотные негры - народ дерзкий, потому их и клеймят, - вмешался в их разговор грубоватый с виду человек, сидевший в дальнем конце комнаты. - Вели бы себя тихо да мирно, ничего бы такого не было.
   - Другими словами, господь создал их людьми и превратить их в скотину не так то легко, - сухо сказал длинноногий.
   - От толковых негров хозяевам одно беспокойство, - продолжал тот, не замечая насмешки, явно сквозившей в словах собеседника. - На что они используют свои способности и таланты? Только на то, чтобы вас же надувать. Были у меня такие умники, да я подумал подумал и продал их на Юг - все равно в конце концов сбегут.
   На этом их разговор прервался, так как у двери гостиницы остановился изящный двухместный экипаж, в котором сидел прекрасно одетый джентльмен с кучером негром.
   Как и полагается бездельникам, коротающим в гостинице дождливый день, гости буквально ели глазами новоприбывшего. Они сразу почувствовали в нем что то необычное. Высокий рост, оливково смуглая кожа, выразительные карие глаза, тонкий нос с горбинкой, вьющиеся иссиня черные волосы, прекрасная линия рта, стройная фигура - все это придавало ему сходство с испанцем. Он спокойно вошел в залу, снял шляпу, отвесил всем общий поклон, кивком головы указал слуге, куда поставить вещи, и, подойдя к стойке, назвал свое имя: Генри Батлер из Оклендса в округе Шелби. Потом повернулся и равнодушно пробежал глазами объявление.
   - Джим, - сказал он своему слуге, - помнишь того молодчика в Бернане? Как будто его приметы.
   - Верно, хозяин, - ответил Джим. - Вот только не знаю, как насчет клейма.
   - Ну, руки его я не разглядывал. - Молодой человек зевнул и, обратившись к хозяину гостиницы, потребовал себе отдельную комнату. - Мне нужно написать несколько писем, - пояснил он.
   Хозяин был само подобострастие. Человек семь негров обоего пола, старых и молодых, словно стая куропаток, кинулись вверх по лестнице, толкаясь, падая, наступая друг другу на ноги, в едином порыве услужить новому постояльцу, а он преспокойно сел на стул и вступил в разговор с человеком, который оказался рядом с ним.
   С тех пор как незнакомец вошел в залу, фабрикант мистер Вилсон не переставал приглядываться к нему с тревожным любопытством. Ему казалось, что он когда то встречался с этим человеком, но когда именно и где? Всякий раз, как незнакомец заговаривал, улыбался, менял позу, мистер Вилсон вздрагивал и косился на него, но большие темные глаза незнакомца смотрели так холодно, с таким безразличием, что он немедленно отводил взгляд в сторону. Наконец фабрикант сразу все вспомнил и уставился на незнакомца не только с изумлением, но даже с ужасом. Тот встал и подошел к нему.
   - Мистер Вилсон, если не ошибаюсь? - сказал он и протянул фабриканту руку. - Прошу прощенья, но я вас не узнал сначала. Вы меня, по видимому, помните… Батлер из Оклендса, округ Шелби.
   - Да… да, как же, - залепетал мистер Вилсон, словно во сне.
   В эту минуту к ним подошел негритенок и сказал, что комната господину готова.
   - Джим, позаботься о вещах, - небрежно бросил молодой джентльмен слуге, потом добавил, обращаясь к мистеру Вилсону: - Я бы хотел побеседовать с вами по одному делу. Если вас не затруднит, пройдемте ко мне.
   Мистер Вилсон молча последовал за ним. Они поднялись по лестнице и вошли в большую комнату, по которой взад и вперед носились слуги, заканчивая уборку. В камине уже потрескивал жаркий огонь.
   Когда наконец они остались одни, молодой человек не спеша запер дверь, опустил ключ в карман, повернулся и, скрестив руки на груди, посмотрел мистеру Вилсону прямо в лицо.
   - Джордж! - воскликнул тот.
   - Да, Джордж.
   - Неужели это ты?
   - Я хорошо замаскировался, - с усмешкой сказал молодой человек. - Настой из ореховой скорлупы придал моей коже аристократически смуглый оттенок, волосы у меня покрашены. Как видите, никакого сходства с тем, кого разыскивают по объявлению.
   - Джордж! Ты затеял опасную игру. Послушайся моего совета, брось…
   - Я сам за себя отвечаю, - с той же горделивой усмешкой сказал молодой человек.
   Заметим мимоходом, что по отцу Джордж был белый. От матери он унаследовал только желтоватый оттенок кожи да прекрасные темные глаза. Достаточно ему было слегка подкрасить лицо и волосы, и он превратился в настоящего испанца. А прирожденное изящество манер и благородство осанки помогли ему без труда разыграть эту дерзкую роль - роль джентльмена, путешествующего со своим слугой.
   Мистер Вилсон, человек добрый, но до чрезвычайности осторожный и беспокойный, шагал взад и вперед по комнате, раздираемый желанием помочь Джорджу и боязнью преступить закон. Он рассуждал вслух:
   - Итак, Джордж, ты совершил побег, ушел от своего законного хозяина. Ничего удивительного в этом нет. И в то же время, Джордж, меня огорчает твой поступок… да, весьма огорчает. Я считаю своим долгом сказать тебе это.
   - Что же тут огорчительного, сэр? - спокойно спросил Джордж.
   - Да ведь ты идешь против законов своей родины!
   - Моей родины! - с горечью воскликнул молодой человек. - Я обрету родину только в могиле… и поскорее бы мне лечь в нее!
   - Что ты, Джордж, что ты! Грешно так говорить. У тебя жестокий хозяин, слов нет… Да что там толковать - он поступает с тобой возмутительно. Я его не защищаю… и все же ты меня огорчил, Джордж. Ты совершил дурной, очень дурной поступок. Надо принимать все, что посылает нам провидение, Джордж.
   Молодой человек стоял, высоко подняв голову, скрестив руки на широкой груди, и горькая усмешка кривила его губы.
   - Мистер Вилсон, допустим, что индейцы возьмут вас в плен, разлучат с женой и детьми и заставят до конца дней ваших мотыжить для них землю. Вы тоже сочтете своим долгом покориться этой участи? Да вы умчитесь от них на первом же попавшемся коне и скажете, что этого коня вам послало само провидение. Разве не так?
   Старичок слушал его, широко открыв глаза. Не обладая умением спорить, он все же на сей раз превзошел мудростью некоторых завзятых спорщиков, которым не мешало бы знать, что если человеку нечего возразить, пусть лучше обойдет трудный вопрос молчанием. И теперь он попросту вернулся к прежним своим уговорам и продолжал их, поглаживая зонтик и расправляя на нем каждую складочку:
   - Ты знаешь, Джордж, мое дружеское отношение к тебе. Все, что я говорю, я говорю для твоего блага. Так вот, по моему, ты подвергаешь свою жизнь страшной опасности. Такое дело вряд ли удастся. Если ты попадешься, что тогда будет? Над тобой надругаются, изобьют тебя до полусмерти и продадут на Юг.
   - Мистер Вилсон, я все знаю, - сказал Джордж. - Да, опасность велика, но… - Он распахнул плащ: за поясом у него торчали два револьвера и длинный охотничий нож. - Видите? Я готов ко всему. На Юг меня не удастся продать. Если дойдет до этого, я сумею отвоевать себе хотя бы могилу - шесть футов земли, которые у меня никто не отнимет.
   - Бог знает, что ты говоришь, Джордж! Я просто в отчаянии! Неужто тебе ничего не стоит пойти наперекор законам своей родины?
   - Вот вы опять о моей родине, мистер Вилсон! Родина есть у вас, а у людей, рожденных, подобно мне, в неволе, ее нет. На какие законы мы можем полагаться? Они издавались без нашего участия, они не имеют к нам никакого касательства, нас никто не спрашивал, согласны мы с ними или нет. Эти законы способствуют нашему угнетению, нашему бесправию, только и всего.
   В голове у мистера Вилсона, как в кипе хлопка, царила уютная, пушистая мягкость и полная путаница. Он жалел Джорджа от всего сердца, он даже смутно понимал чувства, волновавшие молодого мулата, но считал своим долгом упорно твердить одно и то же и наставлять его на путь истинный.
   - Это нехорошо, Джордж. Послушай дружеского совета, выбрось вредные мысли из головы. Человеку в твоем положении нельзя позволять себе такое вольнодумство. - Мистер Вилсон сел к столу и в расстройстве чувств принялся сосать ручку зонтика.
   - Мистер Вилсон, - сказал Джордж, смело садясь против него, - посмотрите на меня. Вот я сижу за одним столом с вами, такой же человек, как вы. Посмотрите на мое лицо, на мои руки, на мое тело. - И молодой мулат горделиво выпрямился. - Чем я хуже других людей? А теперь выслушайте меня, мистер Вилсон. Моим отцом был один из ваших кентуккийских джентльменов, и он не дал себе труда распорядиться, чтобы после его смерти меня не продали заодно с собаками и лошадьми на покрытие его долгов. Я видел, как мою мать и шестерых моих сестер и братьев пустили с аукциона. Их распродали у матери на глазах одного за другим, в разные руки. Я был самый младший. Она валялась в ногах у моего теперешнего хозяина, умоляла его купить нас обоих, чтобы ей не расставаться хоть с последним ребенком, а он ударил ее тяжелым сапогом. Я сам это видел, сам слышал, как она кричала и плакала, когда он привязал меня к седлу и повез к себе в усадьбу.
   - А что было потом?
   - Потом к нему же попала и моя старшая сестра. Она была скромная, хорошая девушка, а лицом красавица - вся в мать. Я сначала обрадовался, думаю - хоть один близкий человек будет около меня. Но радость моя продолжалась недолго. Сэр! Однажды ее наказали плетьми. Я стоял за дверью, все слышал и ничем не мог ей помочь. А потом к хозяину явился торговец, мою сестру вместе с партией скованных цепями рабов угнали на невольный рынок в Орлеан, и больше я о ней ничего не знаю. Шли годы… я рос, как собака, без отца, без матери, без братьев и сестер. Ни единой родной души рядом… Некому о тебе позаботиться. На мою долю выпадали одни побои, одна брань. Я голодал. Поверите ли, сэр, для меня были лакомством кости, которые бросали собакам. И все же, когда мне, ребенку, слезы мешали заснуть по ночам, я плакал не от голода, не от перенесенных побоев, а от тоски по матери, по родным. Ведь меня никто не любил. Я не знал покоя, душевного тепла. Не слышал ни одного доброго слова, пока не попал к вам на фабрику. Мистер Вилсон, вы обласкали меня, вам я обязан тем, что умею писать, читать, что я чего то добился в жизни. Бог свидетель, благодарность моя не знает границ! Потом, сэр, я встретил свою будущую жену. Вы видели ее, вы помните, какая она красавица. Когда она призналась, что любит меня, когда мы стали мужем и женой, я себя не помнил от счастья. Моя Элиза не только красавица - у нее, сэр, чистая, прекрасная душа… Что же было потом? А потом хозяин явился на фабрику, оторвал меня от работы, от друзей, от всего, что мне дорого, и втоптал своего раба в грязь. За что? За то, видите ли, что негр забыл, кто он такой, а если забыл, ему надо напомнить об этом! И, наконец, он стал между нами - между мужем и женой - и приказал мне оставить Элизу и взять в жены другую женщину. И ваши законы дают ему право на это! Мистер Вилсон, подумайте! Ведь все, что разбило сердце моей матери, моей жены и мое собственное, - все делалось по вашим законам. Никто в Кентукки не помыслил бы назвать это произволом. И вы говорите, что я преступаю законы моей родины! У меня ее нет, сэр, так же как нет отца. Но я найду родину! А ваша мне не нужна. Отпусти меня с миром - вот все, что я от нее требую! Но пусть только кто нибудь посмеет стать на моем пути… этим людям несдобровать! Я буду драться за свою свободу до последней капли крови!
   Джордж говорил со слезами на глазах, порывисто взмахивая рукой, и то шагал взад и вперед по комнате, то снова садился к столу. Добрый старик, к которому была обращена эта речь, не выдержал - извлек из кармана желтый шелковый платок и принялся усердно сморкаться.
   - Будь они все прокляты! - вдруг воскликнул он. - Я всегда считал их негодяями! Действуй, Джордж, действуй! Но будь осторожен, дружок, смотри, не пускай в ход оружия до тех пор, пока… во всяком случае, не торопись стрелять. А где твоя жена, Джордж? - Он встал и взволнованно заходил по комнате.
   - Убежала, сэр, убежала вместе с ребенком, а куда - не знаю… Должно быть, на Север. И встретимся ли мы с ней, одному богу известно.
   - Убежала? От таких добрых хозяев? Быть того не может!
   - Добрые хозяева иногда запутываются в долгах, а законы нашей родины позволяют им отнять ребенка у матери и продать его, чтобы расплатиться с кредиторами, - с горечью сказал Джордж.
   - Так так, - пробормотал добрый старик, роясь в кармане. - Я, кажется, поступаю против своих убеждений, ну и пусть! Вот, Джордж, - и он протянул ему пачку ассигнаций.
   - Мистер Вилсон! Друг мой, не надо! - сказал Джордж. - Вы уже столько для меня сделали, а это может навлечь на вас неприятности. Я не нуждаюсь в деньгах, на дорогу мне хватит.
   - Возьми, Джордж, возьми. Деньги лишними не бывают, если они добыты честным путем. Не отказывайся, Джордж, прошу тебя.
   - Хорошо, сэр, но только с одним условием: я верну вам этот долг, как только смогу.
   - А теперь скажи мне: сколько тебе еще придется путешествовать в таком виде? Надеюсь, что недолго и недалеко. Ты неузнаваем, но все таки это слишком опасно. А слуга твой, откуда он взялся?
   - Это верный человек. Он убежал в Канаду больше года назад и там узнал, что хозяин в отместку ему высек его старуху мать. И теперь Джим вернулся обратно, чтобы увезти ее с собой, если удастся.
   - Она с ним?
   - Нет еще. Джим бродил около усадьбы, все ждал удобного случая, но пока безуспешно. Теперь он довезет меня до Огайо, сдаст с рук на руки друзьям, которые в свое время помогли ему, и потом вернется обратно за матерью.
   - Как это опасно! - ужаснулся мистер Вилсон.
   Джордж выпрямился, и надменная улыбка скользнула по его губам.
   Старик, не скрывая своего удивления, оглядел молодого мулата с головы до ног.
   - Джордж, что с тобой стало? Ты и держишься и говоришь совсем по другому.
   - Я теперь свободный человек! - гордо ответил Джордж. - Да, сэр! Больше никто не услышит от меня слова "хозяин"… Я свободен!
   - Берегись, Джордж! А что, если тебя поймают?
   - Если дойдет до этого, мистер Вилсон, так в могиле мы все свободны и все равны.
   - Я просто диву даюсь твоей смелости, - сказал мистер Вилсон. - Приехать в ближайшую гостиницу!..
   - Да, это настолько смело, что никому и в голову не придет искать меня здесь. Погоня уйдет вперед. Джим из другого округа, его в наших местах не знают. Да о нем уж и думать перестали - это дело давнее. А меня, надеюсь, по объявлению не задержат.
   - А клеймо?
   Джордж снял перчатку, показал свежие рубцы на руке и презрительно проговорил:
   - Это прощальный дар мистера Гарриса. Недели две назад он вдруг решил поставить мне клеймо. "Как бы, - говорит, - ты не убежал". Красиво, правда? - молодой человек снова натянул перчатку.
   - Кровь стынет в жилах, как подумаешь, чем ты рискуешь! - воскликнул мистер Вилсон.
   - У меня кровь стыла не один год, а теперь она кипит, - сказал Джордж. - Так вот, сэр, - продолжал он после минутного молчания, - ваши удивленные взгляды могли выдать меня, и я решил поговорить с вами начистоту. Завтра чуть свет я уезжаю и надеюсь провести следующую ночь уже в Огайо. Буду путешествовать днем, буду останавливаться в лучших гостиницах, садиться за общий стол вместе с господами. Итак, прощайте, сэр. Если вам скажут, что я пойман, знайте: меня уже нет в живых.
   Джордж стоял неподвижно, как скала. Добрый старик крепко пожал горделиво протянутую ему руку, опасливо огляделся по сторонам, взял свой зонтик и вышел из комнаты.
   Молодой человек в раздумье смотрел на закрывшуюся за стариком дверь. Потом быстро шагнул вперед, открыл ее, видимо повинуясь какой то новой мысли, и сказал:
   - Мистер Вилсон, еще на одно слово.
   Старик вошел в комнату. Джордж снова повернул ключ в замке и несколько минут стоял, нерешительно глядя себе под ноги. Наконец он с видимым усилием поднял голову и заговорил:
   - Мистер Вилсон, я рассчитываю на ваше доброе сердце.
   - А что такое, Джордж?
   - Вы были правы, сэр. Я подвергаю свою жизнь большой опасности. Если со мной что нибудь случится, никто меня не пожалеет, - он тяжело дышал и говорил с трудом. - Зароют в землю, как собаку, а на другой день даже не вспомнят, что был такой… никто не вспомнит, кроме моей несчастной жены. Она то, бедняжка, будет горевать, плакать… Мистер Вилсон, если бы вы согласились как нибудь передать ей вот эту булавку! Это ее рождественский подарок. Верните его ей и скажите, что я до последнего вздоха любил ее. Вы исполните мою просьбу? - И он повторил еще раз: - Исполните?
   - Разумеется, разумеется! - дрогнувшим голосом проговорил старик, и глаза его наполнились слезами.
   - И передайте ей мою последнюю волю, - продолжал Джордж: - если сможет, пусть пробирается в Канаду. Как бы она ни любила свою добрую хозяйку и свой дом, возвращаться туда ей нельзя, ибо рабство ничего, кроме горя, нам не даст. Пусть вырастит нашего сына свободным человеком, тогда ему не придется страдать, как мне. Передайте ей это, мистер Вилсон!
   - Передам, Джордж, будь спокоен. Но я верю, что ты не погибнешь! Мужайся, не падай духом и уповай на господа бога! Я от всего сердца…
   - А разве бог есть?! - с отчаянием в голосе воскликнул Джордж, перебив старика на полуслове. - Мне столько пришлось испытать в жизни, что я уже не верю в него. Вы, белые, не знаете, каково нам живется. Если бог существует, то только для вас, а мы - разве мы чувствуем над собой его руку?
   - Не надо… не надо так говорить! - чуть не плача взмолился мистер Вилсон. - Не давай воли таким мыслям. Господь поможет тебе, и все будет хорошо, верь мне!
   - Спасибо вам, друг мой, за эти слова, я не забуду их.

---

   Мистер Гейли и Том не спеша продолжали путь, погруженные каждый в свои мысли.
   Удивительное дело, о каких разных вещах могут думать люди, сидя рядом в одной тележке! Органы чувств у них одинаковые, одни и те же картины проносятся перед их глазами, а в мыслях у них нет ничего общего.
   Вот взять хотя бы мистера Гейли. Сначала он раздумывал о своем новом невольнике - о его росте, о ширине его груди, плеч, о том, за сколько его можно будет продать, если он не спадет с тела, о мужчинах, женщинах и детях, которые войдут в партию для следующего аукциона, и о рыночной цене на них. Затем Гейли вспомнил о своей доброте - ведь другие сковывают негров по рукам и по ногам, а он надевает своим кандалы только на ноги. Вот у Тома руки свободны и останутся свободными, пока он ведет себя как следует. И Гейли испустил вздох: "До чего же люди неблагодарны! Ведь кто его знает, этого Тома, - может, он не чувствует такого благодеяния!" Сколько раз ему, Гейли, приходилось расплачиваться за то добро, которое он делал этим неграм!
   Что же касается Тома, то он повторял мысленно любимые места из библии и находил в них утешение и поддержку.
   Через некоторое время работорговец вынул из кармана пачку газет и с интересом принялся изучать объявления. Грамотей Гейли был небольшой, и когда ему приходилось читать, он бормотал слова нараспев, точно проверяя, не обманывает ли его зрение. И сейчас он медленно, по слогам, разбирал следующее:
   "Продажа с торгов! Негры!
   По судебному решению, во вторник, 20 февраля, в городе Вашингтоне , штат Кентукки, у здания суда будут продаваться негры: Агарь - 60 лет; Джон - 30 лет, Бен - 21 года; Саул - 25 лет; Альберт - 14 лет. Торги назначены для удовлетворения кредиторов и наследников мистера Джесса Блетчфорда, эсквайра.
   Судебные исполнители
   Сэмюэл Моррис,
   Томас Флинт".
   - Этих не мешает посмотреть, - сказал Гейли, обращаясь к Тому за неимением других собеседников. - Я, видишь ли, хочу подобрать хорошую партию. У тебя будет приятная компания, Том. Значит, первым долгом поедем в Вашингтон. Я займусь там делами, а тебя на это время отправлю в тюрьму.
   Том покорно выслушал это приятное известие и только подумал: "У этих обреченных людей, вероятно, тоже есть жены и дети, и они не меньше меня горюют, разлучившись с ними". Надо сказать также, что брошенные мимоходом слова Гейли о тюрьме никак не могли произвести отрадного впечатления на Тома, который всегда гордился своей честностью. Как бы там ни было, день прошел, и вечер застал Тома и Гейли в Вашингтоне, где они с удобством устроились на ночлег - один в гостинице, другой в тюрьме.
   На следующее утро, часам к одиннадцати, у здания суда собралась пестрая толпа. В ожидании торгов люди - каждый сообразно своим вкусам и склонностям - курили, жевали табак, поплевывали направо и налево, бранились, беседовали. Негры, выставленные на продажу, сидели в стороне и негромко переговаривались между собой. Женщина, по имени Агарь, была типичная африканка. Изнурительный труд и болезни, по видимому, состарили ее прежде времени. Она почти ничего не видела, руки и ноги у нее были скрючены ревматизмом. Рядом с этой старухой стоял ее сын Альберт - смышленый на вид мальчик четырнадцати лет. Он единственный остался от большой когда то семьи, членов которой одного за другим продали на Юг. Мать цеплялась за сына дрожащими руками и с трепетом взирала на тех, кто подходил осматривать его.
   - Не бойся, тетушка Агарь, - сказал ей самый старший из негров. - Я попросил за тебя мистера Томаса, он обещал, если можно будет, продать вас одному хозяину.
   - Кто говорит, что я никуда не гожусь? - забормотала старуха, поднимая трясущиеся руки. - Я и стряпухой могу быть, и судомойкой, и прачкой. Почему такую не купить по дешевке? Ты им так и скажи. - И добавила настойчиво: - Так и скажи им.
   Гейли протолкался сквозь толпу, подошел к старому негру, открыл ему рот, посмотрел зубы, заставил его встать, выпрямиться, нагнуться и показать мускулатуру. Потом перешел к следующему и проделал то же самое с ним. Наступила очередь мальчика. Гейли ощупал ему руки, осмотрел пальцы и приказал подпрыгнуть, проверяя его силу и ловкость.
   - Он без меня не продается, - заволновалась старуха. - Нас вместе надо покупать. Смотрите, хозяин, какая я крепкая! Я еще вам долго послужу.
   - На плантациях то? - сказал Гейли, смерив ее презрительным взглядом. - Как бы не так! - Он отошел в сторону, удовлетворенный осмотром, заломил шляпу набекрень, сунул руки в карманы и, попыхивая сигарой, стал ждать начала торгов.
   - Ну, что вы о них скажете? - обратился к нему какой то человек, видимо, не полагаясь на правильность собственной оценки.
   - Я буду торговать тех, что помоложе, да мальчишку, - сказал Гейли и сплюнул.
   - Мальчишка и старуха идут вместе.
   - Еще чего! Кому нужны эти мощи? Она только даром хлеб будет есть.
   - Значит, вы ее не возьмете?
   - Нашли дурака! Старуха вся скрюченная, полуслепая, да к тому же, кажется, из ума выжила.
   - А некоторые все таки покупают таких. С виду будто и рухлядь, а на самом деле выносливые, крепкие.
   - Нет, - сказал Гейли, - мне такого добра даром не надо.
   - Жалко разлучать старуху с сыном: она, кажется, души в нем не чает. Может, ее по дешевке пустят?
   - Швыряйтесь деньгами, если у вас есть лишние. Мальчишку можно продать на плантации, а со старухой возиться - благодарю покорно, даже в подарок ее не приму.
   - Ох, и будет же она убиваться!
   - Это само собой, - спокойно сказал работорговец.
   На этом их разговор закончился, так как толпа загудела навстречу аукционисту, суетливому приземистому человечку, деловито пробиравшемуся на свое место. Старая негритянка охнула и обеими руками обхватила сына.
   - Не отходи от матери, сынок, держись ко мне поближе, тогда нас продадут вместе.
   - Я боюсь, мама, а вдруг не вместе! - сказал мальчик.
   - Не может этого быть, сынок. Если нас разлучат, я умру! - вне себя от волнения проговорила старуха.
   Аукционист зычным голосом попросил толпу податься назад и объявил о начале торгов. Дело пошло без заминки. Негры продавались один за другим и по хорошим ценам, что свидетельствовало о большом спросе на этот товар. Гейли купил двоих.
   - Ну ка, юнец, - сказал аукционист, дотрагиваясь молоточком до Альберта, - встань, пройдись, покажи себя.
   - Поставьте нас вместе… вместе… Будьте так добры, сударь! - забормотала старуха, крепко уцепившись за сына.
   - Убирайся! - грубо крикнул аукционист, хватая ее за руку. - Ты пойдешь напоследок. Ну, черномазый, прыгай! - И с этими словами он подтолкнул Альберта к помосту.
   Сзади послышался тяжкий стон. Мальчик оглянулся, но останавливаться ему было нельзя, и, смахнув слезы со своих больших черных глаз, он вспрыгнул на помост.
   Глядя на его прекрасное, гибкое тело и живое лицо, покупатели стали наперебой набавлять цену. Он испуганно озирался по сторонам, прислушиваясь к выкрикам. Наконец аукционист ударил молоточком. Мальчик достался Гейли. Его столкнули с помоста навстречу новому хозяину. На секунду он остановился и посмотрел на мать, которая, дрожа всем телом, протягивала к нему руки.
   - Сударь, купите и меня, богом вас заклинаю… купите! Мне без него не жить!
   - У меня тоже долго не протянешь, - сказал Гейли. - Отстань! - и повернулся к ней спиной.
   Со старухой покончили быстро. Ее купил за бесценок собеседник Гейли. Толпа стала расходиться.
   Негры, сжившиеся друг с другом за долгие годы, окружили несчастную мать, которая так убивалась, что на нее жалко было смотреть.
   - Последнего не могли мне оставить! Ведь хозяин столько раз обещал, что уж с ним то меня не разлучат! - горестно причитала она.
   - Уповай на господа бога, тетушка Агарь, - грустно сказал ей старик негр.
   - А чем он мне поможет?! - вскрикнула она с рыданием в голосе.
   - Не плачь, мама, не плачь! - утешал ее сын. - Ты досталась хорошему хозяину, это все говорят.
   - Да бог с ним, с хозяином! Альберт, сынок мой… последний, единственный! Как же я без тебя буду?
   - Ну, что стали? Возьмите ее! - сухо сказал Гейли. - Все равно она своими слезами ничего не добьется.
   Старые негры, действуя и силой и уговорами, оторвали несчастную от сына и повели к повозке ее нового хозяина.
   - Ну ка, идите сюда, - сказал Гейли, подталкивая купленный товар.
   Потом он вынул из кармана наручники, надел их на негров, пропустил через кольца длинную цепь и погнал всех троих к тюрьме.
   Несколько дней спустя Гейли благополучно погрузил свои приобретения на пароход, ходивший по реке Огайо. Эти негры должны были положить начало большой партии, которую он и его подручные намеревались составить по пути.
   Пароход "Красавица река", вполне достойный той прекрасной реки, в честь которой он был назван, весело скользил вниз по течению. Над ним сияло голубое небо, по его палубе, наслаждаясь чудесной погодой, разгуливали расфранченные леди и джентльмены. Все пассажиры чувствовали себя прекрасно, все были оживлены - все, кроме рабов Гейли, которые вместе с прочим грузом поместились на нижней палубе и, по видимому, не ценя предоставленных им удобств, сидели тесным кружком и тихо разговаривали.
   - Ну как, молодцы? - сказал Гейли, подходя к ним. - Надеюсь, вы тут развлекаетесь, чувствуете себя неплохо? Кукситься я вам не позволю. Гляди веселей! Нет, в самом деле! Будете со мной по хорошему, и я у вас в долгу не останусь.
   "Молодцы" хором ответили ему неизменным "да, хозяин", которое уже много лет не сходит с уст несчастных сынов Африки. Впрочем, вид у них был далеко не веселый. Они любили своих жен и детей, матерей и сестер, тосковали о потерянных семьях, и "глядеть веселей" им было не так то легко.
   - Моя жена, бедная, и не знает, что со мной случилось, - сказал один из этих "молодцов" (обозначенный в списке как "Джон - 30 лет"), кладя Тому на колено свою закованную руку.
   - Где она живет? - спросил Том.
   - Неподалеку отсюда, у хозяина одной гостиницы, - ответил Джон и добавил: - Хоть бы разок ее повидать, пока жив!
   Том тяжело вздохнул и попробовал, как мог, утешить несчастного.
   А наверху, в салоне, царили мир и уют. Там сидели отцы и матери, мужья и жены. Веселые, нарядные, как бабочки, дети резвились между ними.
   - Мама, знаешь, - крикнул мальчик, только что прибежавший снизу, - на нашем пароходе едет работорговец, везет негров!
   - Несчастные! - вздохнула мать не то горько, не то с возмущением.
   - О чем это вы? - спросила ее другая леди.
   - На нижней палубе едут невольники, - ответила та.
   - И они все закованы, - сказал мальчик.
   - Какое позорное зрелище для нашей страны! - воскликнула третья леди.
   - А мне кажется, можно многое сказать и за и против рабства, - вступила в разговор изящно одетая женщина, сидевшая с рукодельем у открытых дверей своей каюты. Ее дочка и сын играли тут же. - Я была на Юге, и, доложу вам, неграм там прекрасно живется. Вряд ли они могли бы так жить на свободе.
   - Вы правы до некоторой степени, - ответила леди, слова которой вызвали это замечание. - Но надругательство над человеческими чувствами, привязанностями - вот что, по моему, самое страшное в рабстве. Например, когда негров разлучают с семьями.
   - Да, это, конечно, ужасно, - сказала изящная дама, разглядывая оборочки на только что законченном детском платье. - Но такие случаи, кажется, не часты.
   - Увы, слишком часты! - с жаром воскликнула ее собеседница. - Я много лет жила в Кентукки и Виргинии и столько там всего насмотрелась! Представьте себе, сударыня, что ваших детей отняли у вас и продали в рабство.
   - Как же можно сравнивать наши чувства и чувства негров! - сказала та, разбирая мотки шерсти, лежавшие у нее на коленях.
   - Следовательно, вы их совсем не знаете, сударыня, если можете так говорить! - горячо воскликнула первая леди. - Я среди них выросла. И поверьте мне, эти люди способны чувствовать так же, как мы, если не глубже.
   Ее собеседница проговорила, зевнув:
   - В самом деле? - и, выглянув в иллюминатор, в виде заключения повторила: - А все таки в неволе им лучше.
   - Сам господь бог судил африканцам быть рабами и довольствоваться своим положением, - сказал солидного вида джентльмен в черном священническом одеянии.
   Тем временем "Красавица река" продолжала свой путь. Пассажиры развлекались кто как мог: мужчины беседовали друг с другом, гуляли по палубе, читали, курили, женщины занимались рукодельем, дети играли.
   На третий день, когда пароход остановился у пристани одного небольшого городка в Кентукки, Гейли сошел на берег, так как у него были здесь кое какие дела.
   Том, которому кандалы не мешали понемножку двигаться, стоял у борта, рассеянно глядя вдаль. И вдруг он увидел Гейли, быстро шагавшего к причалу в сопровождении какой то негритянки. Она была очень прилично одета и несла на руках маленького ребенка. За ней шел негр с небольшим сундучком. Оживленно переговариваясь со своим носильщиком, женщина поднялась по трапу на пароход. Зазвонил колокол, машины охнули, закашлялись, и "Красавица река" отчалила от пристани.
   Новая пассажирка пробралась между ящиками и тюками, загромождавшими нижнюю палубу, нашла себе место и весело защебетала, играя с ребенком.
   Гейли прошелся раза два по всему пароходу, потом спустился вниз, сел рядом с женщиной и начал что то говорить ей вполголоса.
   Вскоре Том заметил, что она изменилась в лице и стала взволнованно спорить с работорговцем.
   - Не верю, ни одному вашему слову не верю! - донеслось до него. - Вы меня обманываете.
   - Не веришь? А вот посмотри, - сказал Гейли, протягивая ей какую то бумагу. - Это купчая, вот тут внизу подпись твоего хозяина. Я за тебя немалые деньги заплатил.
   - Не мог хозяин так меня обмануть! Не верю! Не верю! - повторила женщина, волнуясь все больше и больше.
   - Попроси любого грамотного человека - пусть тебе прочтут… Будьте любезны, - обратился Гейли к проходившему мимо пассажиру, - прочитайте нам, что тут написано. Она мне не верит.
   - Это документ о продаже негритянки Люси с ребенком, - сказал тот. - Подпись "Джон Фосдик". Составлено по всей форме.
   Горестный плач женщины привлек к ней всеобщее внимание, вокруг нее собралась толпа. Гейли в нескольких словах объяснил, в чем дело.
   - Хозяин сказал, что я поеду в Луисвилл и меня возьмут поварихой в ту же гостиницу, где работает мой муж. Это его собственные слова. Не мог же он лгать мне! - говорила женщина.
   - Да он продал тебя, бедняжка, тут и сомневаться нечего, - сказал ей добродушного вида джентльмен, читая купчую. - Продал - и дело с концом!
   - Тогда не стоит больше об этом говорить, - отрезала женщина, сразу овладев собой.
   Она прижала ребенка к груди, села на ящик, повернувшись ко всем спиной, и устремила безучастный взгляд на реку.
   - Ну, кажется, обойдется, - сказал работорговец. - Видно, не из плаксивых, с характером.
   Женщина сидела совершенно спокойно, а в лицо ей ласково, словно сочувствуя материнскому горю, дул летний ветерок, которому все равно, какое овевать чело - белое или черное. Она видела золотую под солнцем рябь на воде, слышала доносившиеся со всех сторон довольные, веселые голоса, но на сердце у нее лежал камень. Ребенок прыгал у матери на коленях, гладил ей щеки, лепетал что то, словно стараясь вывести ее из задумчивости. И вдруг она крепко прижала его к груди, и материнские слезы одна за другой закапали на головку бедного несмышленыша. А потом женщина мало помалу успокоилась и снова принялась нянчить его.
   Десятимесячный мальчик, не по возрасту крупный и живой, скакал, вертелся во все стороны, не давая матери ни минуты покоя.
   - Славный малыш! - сказал какой то человек и остановился перед ними, засунув руки в карманы. - Сколько ему?
   - Десять месяцев с половиной, - ответила мать.
   Человек свистнул, привлекая внимание мальчика, и протянул ему леденец, который тот схватил обеими ручонками и отправил в рот.
   - Забавный! Все понимает! - Человек свистнул еще раз и, обойдя палубу, увидел Гейли, который сидел на груде ящиков и курил.
   Он чиркнул спичкой и, поднося ее к сигаре, сказал:
   - Недурная у вас негритянка, любезнейший.
   - Да, как будто в самом деле ничего, - подтвердил Гейли и пустил кольцо дыма.
   - На Юг ее везете?
   Гейли кивнул, попыхивая сигарой.
   - Думаете продать там?
   - Мне дали большой заказ на одной плантации, - сказал Гейли. - Она, говорят, хорошая повариха. Пристроится там на кухне или пойдет собирать хлопок. Пальцы у нее длинные - в самый раз. Так или иначе, а такой товар не продешевлю. - И он снова сунул сигару в рот.
   - А кому нужен ребенок на плантации?
   - Да я его продам при первом же удобном случае, - сказал Гейли и закурил вторую сигару.
   - Цена, вероятно, будет невысокая? - спросил человек, усаживаясь на ящик.
   - Там посмотрим, - сказал Гейли. - Мальчишка хоть куда - крупный, упитанный, не ущипнешь!
   - Это все правильно, да ведь пока его вырастишь! Сколько забот, расходов…
   - Чепуха! Какие там особенные заботы? Растут себе и растут, как щенята. Этот через месяц уж бегать будет.
   - Есть одно место, куда его можно отправить на воспитание. Там у стряпухи на прошлой неделе мальчишка утонул в лохани, пока она вешала белье. Вот бы к ней его и пристроить.
   Некоторое время оба курили молча, так как ни тому, ни другому не хотелось первому заговаривать о самом главном. Наконец собеседник Гейли нарушил молчание:
   - Ведь больше десяти долларов вы за этого мальчишку не запросите? Вам, так или иначе, надо сбыть его с рук.
   Гейли покачал головой и весьма выразительно сплюнул.
   - Нет, нет, не подходит, - сказал он, не вынимая изо рта сигары.
   - А сколько же вы хотите?
   - Я, может, себе его оставлю или отдам куда нибудь на воспитание, - сказал Гейли. - Мальчишка смазливый, здоровенький. Через полгода цена ему будет сто долларов, а через год другой и все двести. Так что сейчас меньше пятидесяти. И смысла нет просить.
   - Что вы, любезнейший! Это курам на смех!
   Гейли решительно мотнул головой.
   - Ни цента не уступлю.
   - Даю тридцать, - сказал незнакомец, - и ни цента больше.
   - Ладно! - И Гейли сплюнул еще более решительно. - Поделим разницу - сорок пять долларов последняя цена.
   Незнакомец минуту подумал и сказал:
   - Ну что ж, идет.
   - По рукам! - обрадовался Гейли. - Вам где сходить?
   - В Луисвилле.
   - В Луисвилле? Вот и прекрасно! Мы подойдем туда в сумерках. Мальчишка будет спать, а вы его потихоньку… так, чтобы обошлось без рева… и дело в шляпе. Я лишнего шума не люблю. Слезы, суматоха - ну к чему это?
   И после того как несколько ассигнаций перешло из бумажника покупателя в бумажник продавца, последний снова закурил сигару.
   Был ясный, тихий вечер, когда "Красавица река" остановилась у луисвиллской пристани. Женщина сидела, прижав спящего ребенка к груди. Но вот кто то крикнул: "Луисвилл!", она встрепенулась, положила сына между двумя ящиками, предварительно подостлав под него свой плащ, и побежала к борту в надежде, что среди слуг из местной гостиницы, глазеющих на пароход, будет и ее муж. Она перегнулась через поручни, пристально вглядываясь в каждое лицо на берегу, и столпившиеся сзади пассажиры загородили от нее ребенка.
   - Пора! - шепнул Гейли, передавая спящего малыша его новому хозяину. - Только не разбудите, а то раскричится. Не оберешься хлопот с матерью.
   Тот осторожно взял свою покупку и вскоре затерялся с ней в толпе на берегу.
   Когда пароход, кряхтя, отдуваясь и пофыркивая, отвалил от пристани и начал медленно разворачиваться, женщина вернулась на прежнее место. Там сидел Гейли. Ребенка не было.
   - Где… где он? - растерянно забормотала она.
   - Люси, - сказал работорговец, - ты его больше не увидишь, так и знай. Все равно на Юг с ребенком ехать нельзя, а я продал твоего мальчишку в хорошую семью, там ему будет лучше, чем у тебя.
   Полный муки и безграничного отчаяния взгляд, который бросила на него женщина, мог бы смутить кого угодно, только не Гейли. Он давно привык к таким взглядам, к искаженным мукой темным лицам, к судорожно стиснутым рукам, прерывистому дыханию и считал, что в его ремесле без этого не обойдешься. Сейчас ему важно было только одно: поднимет женщина крик на весь пароход или нет, ибо Гейли терпеть не мог лишнего шума и суеты.
   Но женщина не стала кричать. Удар обрушился на нее слишком внезапно.
   Она как подкошенная упала на ящик, устремив вперед невидящий взгляд, руки ее бессильно повисли вдоль тела. Людские голоса, непрестанный грохот машин доносились до ее слуха точно сквозь сон. Раненое сердце не могло исторгнуть ни стона, чтобы облегчить невыносимую боль. Внешне она была совершенно спокойна.
   Работорговец, обдумав положение, счел нужным выказать приличествующее случаю участие.
   - Знаю, Люси, знаю, на первых порах тяжело, - сказал он. - Но ведь ты у нас умница, не будешь попусту убиваться. Что же тут поделаешь, иначе нельзя!
   - Перестаньте, хозяин, не надо! - сдавленным голосом проговорила она.
   - Ты умница, Люси, - продолжал работорговец, - я тебя в обиду не дам, подыщу тебе хорошее местечко на Юге. Ты там и другого мужа себе найдешь. Такой красавице…
   - Оставьте меня, хозяин, не говорите со мной!
   И в этих словах послышалось столько боли и тоски, что Гейли подумал: "Нет, тут никакими уговорами не поможешь" и решил отступиться от нее.
   Он встал, а женщина повернулась к нему спиной и с головой закуталась в плащ.
   Работорговец прохаживался по палубе, то и дело останавливаясь и поглядывая на нее.
   "Убивается… но хоть не голосит, и то хорошо, - рассуждал он сам с собой. - Ничего, отойдет, со временем все образуется".
   Том был свидетелем этой сделки, и ему с самого начала было ясно, чем она кончится. Сердце его обливалось кровью при виде несчастной женщины, при виде этой живой страдающей вещи, равной, согласно американским законам, тем ящикам с товарами и кипам хлопка, на которых она лежала теперь, точно сломанная тростинка.
   Он подсел к ней, пытаясь хоть как нибудь утешить ее, но она только стонала в ответ на его увещания.
   Настала ночь - спокойная, величавая ночь, сияющая множеством прекрасных золотых звезд. Но далекое небо безмолвствовало, от него нельзя было ждать ни помощи, ни даже сочувствия. Веселые, оживленные голоса умолкли один за другим; все уснуло на пароходе, и в наступившей тишине было явственно слышно журчанье волны у борта. Том лежал на ящиках; изредка до него доносились глухие причитания несчастной женщины:
   - Что же я теперь буду делать? Боже мой, боже! Помоги мне!
   Но потом и эти звуки стихли.
   Среди ночи Том проснулся, будто от толчка. Темная тень промелькнула между ним и бортом, и он услышал всплеск воды. Этот всплеск никого не потревожил, кроме него. Он поднял голову - место, где лежала женщина было пусто! - потом встал, осмотрелся по сторонам… ее нигде не было! Несчастное, истерзанное сердце наконец то нашло покой, а волны, сомкнувшиеся над ним, как ни в чем не бывало покрывались рябью и весело журчали.
   Работорговец проснулся чуть свет и тут же отправился посмотреть на свой живой товар. Настала теперь его очередь растерянно осматриваться по сторонам.
   - Куда она девалась? - спросил он Тома.
   Том, давно убедившийся, что в таких случаях лучше молчать, решил не делиться с работорговцем своими подозрениями.
   - Не могла же она сойти ночью на берег! Я на каждой остановке просыпался и сам за ней следил. В таких делах ни на кого нельзя полагаться.
   Это признание было обращено к Тому, как будто оно могло заинтересовать его. Но Том молчал.
   Работорговец обшарил пароход от носа до кормы, искал между ящиками, тюками, бочками, заглянул даже в машинное отделение - все напрасно.
   - Слушай, Том, не таись, - сказал он, оставив наконец свои бесплодные поиски, - ты все знаешь. Нечего вилять, меня не проведешь. Я же смотрел и в десять часов, и в полночь, и между часом и двумя - она была здесь, вот на этом самом месте. А в четыре ее и след простыл! Ты же рядом лежал, значит, все видел. Ну, не отпирайся!
   - Вот что я вам доложу, хозяин, - сказал Том, - под утро я услышал сквозь сон, будто мимо меня кто то проскользнул. А потом вода сильно всплеснула. Тут я проснулся, гляжу - женщины нет. Вот и все, больше я ничего не знаю.
   Услышав это, работорговец не испугался, даже не удивился, ибо, как мы уже говорили, он был человек привычный, не чета нам. Грозное присутствие смерти и то не заставило его содрогнуться. По роду своего почтенного ремесла он сталкивался со смертью не раз и был с ней на короткой ноге, хоть и считал, что эта злая старуха сплошь и рядом портит ему всю коммерцию. Так и теперь - ничего другого от него не услышали, кроме проклятий по адресу негритянки и жалоб на свою незадачливость: "Так, пожалуй, за всю поездку ни цента не заработаешь!"
   Короче говоря, Гейли считал себя несправедливо обиженным судьбой, но помочь горю не мог, ибо женщина ушла от него в такой штат, который никогда не выдает беглецов, какие бы строгие законы этого ни требовали. Крайне раздосадованный, он вынул из кармана записную книжку и внес погибшее человеческое существо под рубрику "убытки".

---

   Теперь перед нами открывается тихая, мирная картина. Представьте себе просторную кухню - стены ее свежевыбелены, пол навощен, на нем ни соринки, широкая плита покрыта черной краской; начищенная до блеска посуда наводит на мысль о разных вкусных вещах; зеленые деревянные стулья сверкают лаком. А вот маленькая качалка с подушкой, сшитой из пестрых шерстяных лоскутков, рядом - другая, побольше; ее широкие ручки так и манят в свои гостеприимные объятия, суля отдых на мягком пуховом сиденье. И в этой качалке, с шитьем в руках, покачивается наша старая приятельница - Элиза. Да, это она, похудевшая, бледная. Тихая грусть таится под сенью ее длинных ресниц и в складке губ. Нежное сердце молодой женщины не только закалилось, но и повзрослело под тяжестью горя, и когда по временам она поднимает глаза на сына, который, словно тропическая бабочка, носится взад и вперед по кухне, в этом взгляде чувствуется непоколебимая воля и решимость - то, чего у нее не было в прежнюю, счастливую пору жизни.
   Рядом с Элизой сидит женщина в белоснежном чепце и сером платье строгого квакерского покроя; она держит на коленях миску и перебирает в ней сушеные фрукты. Этой женщине можно дать лет пятьдесят пять, а то и все шестьдесят, но у нее одно из тех лиц, которые время только красит - круглое, румяное, напоминающее своей свежестью покрытый пушком спелый персик. Чуть посеребренные годами волосы гладко зачесаны назад с высокого чистого лба. Большие карие глаза излучают ясный, мягкий свет - загляните в них, и вы увидите, какое верное, доброе сердце бьется у нее в груди. Сколько воспевалась и воспевается красота юных девушек! Почему же никто не замечает обаяния старости? Тех, кого увлечет эта тема, мы отсылаем к нашему доброму другу Рахили Хеллидэй. Пусть посмотрят на нее сейчас, пока она сидит в своей маленькой качалке. Качалка эта имеет привычку скрипеть и попискивать - то ли от схваченной в молодости простуды, то ли от астмы, а может быть, и просто от расстроенных нервов. Легкое "скрип скрип" раздается непрестанно, и всякому другому креслу никто бы не простил таких звуков. Но старый Симеон Хеллидэй считает, что это настоящая музыка, а для детей поскрипыванье материнской качалки дороже всего на свете.
   - Значит, Элиза, ты все еще не оставила мысли о Канаде? - спросила Рахиль, неторопливо перебирая сушеные персики.
   - Нет, - твердо ответила та. - Я больше не могу здесь задерживаться.
   - Ну, доберешься ты до Канады, а там что будешь делать? Надо и об этом подумать, дочь моя.
   Как естественно прозвучали эти слова в устах Рахили Хеллидэй! Так же естественно, как и слово "мать", с которым к ней так часто обращались.
   У Элизы задрожали руки, две три слезинки упали на ее рукоделье, но она ответила не менее твердо:
   - Я ни от какой работы не откажусь. Что нибудь найдется.
   - Ты можешь жить здесь сколько тебе угодно.
   - Благодарю вас! Но… - Элиза показала глазами на Гарри. - Я не сплю по ночам. Я не знаю ни минуты покоя! - И она добавила, вздрогнув: - Вчера мне приснилось, будто бы тот человек вошел во двор.
   - Бедняжка! - сказала Рахиль, смахивая слезы. - Только напрасно ты так тревожишься. В нашем поселке еще ни разу никого не изловили, и тебя не поймают.
   В эту минуту дверь открылась, и в комнату вошла маленькая, пухлая, румяная, как спелое яблочко, женщина. На ней тоже было скромное темно серое платье с батистовой косынкой, завязанной крест накрест на груди.
   - Руфь Стедмен! - воскликнула Рахиль, радостно поднимаясь навстречу гостье. - Ну, как ты поживаешь? - И она взяла ее за обе руки.
   - Хорошо, - сказала Руфь, снимая темный капор и стряхивая с него пыль носовым платком.
   Под капором обнаружился чепец, сидевший весьма легкомысленно на ее круглой головке, несмотря на все старания пухлых маленьких рук образумить его. Несколько непокорных кудряшек выбились из под чепца, и с ними тоже пришлось повозиться, прежде чем они согласились лечь на место. Проделав все это, гостья, которой было лет двадцать пять, отвернулась от зеркала, видимо, очень довольная собой, что было вполне понятно, ибо кто же останется недовольным, глядя на такое веселое, добродушное, пышущее здоровьем существо!
   - Руфь, это Элиза Гаррис, а вот ее сынок, о котором я тебе рассказывала.
   - Очень рада вас видеть, Элиза! - сказала Руфь, пожимая ей руку, словно старой, долгожданной подруге. - Так это ваш мальчуган? А я принесла ему гостинец. - И она протянула Гарри выпеченный сердечком пряник.
   Мальчик робко взял его, исподлобья глядя на Руфь.
   - А где твой малыш? - спросила Рахиль.
   - Сейчас появится. Я как вошла, твоя Мери выхватила его у меня и побежала с ним в сарай показывать ребятишкам.
   Не успела она договорить, как Мери, румяная девушка, с большими, унаследованными от матери карими глазами, вбежала в кухню с ребенком на руках.
   - Ага! Вот он! - воскликнула Рахиль, принимая от нее малыша. - Как он хорошо выглядит и какой стал большой!
   - Растет не по дням, а по часам, - сказала Руфь.
   Она сняла с сына голубой шелковый капор и множество самых разнообразных одежек, потом обдернула на нем платьице, расправила все складочки, чмокнула его и спустила на пол - собраться с мыслями. Малыш, по видимому, привыкший к подобному обращению, сунул палец в рот и задумался о своих делах, а его мамаша уселась в кресло, вынула из кармана длинный чулок в белую и синюю полоску и проворно заработала спицами.
   - Мери, налила бы ты, голубушка, воды в чайник, - мягко сказала мать.
   Мери сбегала к колодцу и, вернувшись, поставила чайник на плиту, где он вскоре замурлыкал и окутался паром, являя собой символ гостеприимства и домашнего уюта. Те же самые руки, повинуясь мягким указаниям Рахили, поставили на плиту и кастрюлю с персиками.
   Сама же Рахиль положила на стол чисто выскобленную доску, подвязала передник и спокойно, без всякой суеты, принялась делать печенье, предварительно сказав Мери:
   - Ты бы попросила Джона, голубушка, ощипать курицу.
   И Мери мгновенно исчезла.
   Вскоре к их компании присоединился Симеон Хеллидэй - человек высокий, статный, в темной куртке, темных штанах и в широкополой шляпе.
   - Здравствуй, Руфь, - ласково проговорил он, пожимая своей широкой рукой ее маленькую пухлую ручку. - Как твой Джон?
   - Мои все здоровы, и Джон в том числе, - весело ответила Руфь.
   - Ну, что нового, отец? - спросила Рахиль, ставя печенье в духовку.
   - Питер Стеббинс сказал мне, что сегодня к вечеру он будет на месте с друзьями, - ответил Симеон, многозначительно подчеркнув последнее слово.
   - Вот как! - воскликнула его жена и задумчиво посмотрела на Элизу.
   - Ваша фамилия Гаррис - правильно я запомнил? - спросил Симеон.
   Рахиль быстро взглянула на мужа, когда Элиза, испугавшись, не появилось ли где нибудь объявление о ее розыске, дрожащим голосом ответила:
   - Да.
   - Мать! - позвал Симеон жену и вышел на крыльцо.
   - Ты что, отец? - спросила она, вытирая на ходу белые от муки руки.
   - Ее муж здесь, в поселке, и будет у нас сегодня ночью, - сказал Симеон.
   - Да что ты, отец! - воскликнула Рахиль, просияв от радости.
   - Верно тебе говорю! Питер ездил вчера на нашу станцию, и там его ждали старуха и двое мужчин. Один из них назвался Джорджем Гаррисом, и, судя по тому, что он о себе рассказывал, это и есть муж Элизы. Питеру он очень понравился. Неглупый, говорит, и красивый. Как ты думаешь, сейчас ей сказать?
   - Посоветуемся с нашей Руфью, - предложила Рахиль. - Руфь, поди ка сюда!
   Та отложила вязанье и мигом очутилась на крыльце.
   - Руфь, ты только подумай! - сказала Рахиль. - Отец говорит, что муж Элизы прибыл с последней партией и ночью будет у нас!
   Эти слова были встречены взрывом восторга. Молоденькая женщина так и подпрыгнула на месте, громко захлопав в ладоши, и два локона опять выбились у нее из под чепчика.
   - Тише, дорогая, тише! - мягко остановила ее Рахиль. - Посоветуй лучше, сказать ей об этом или повременить?
   - Сейчас! Сию же минуту! И не думай откладывать! Да будь это мой Джон, как бы я радовалась! - И она взяла Рахиль за руки. - Пойди с ней в спальню, а я присмотрю за жарким.
   Рахиль вернулась на кухню, где Элиза сидела за шитьем, и, открыв дверь в маленькую спальню, сказала:
   - Поди сюда, дочь моя, мне надо поговорить с тобой.
   Кровь прилила к бледным щекам Элизы. Она поднялась, задрожав от предчувствия беды, и взглянула на Гарри.
   - Нет, нет! - воскликнула Руфь, кидаясь к ней. - Не бойтесь, Элиза! Вести хорошие. Идите, идите! - И, ласково подтолкнув Элизу к двери, она подхватила Гарри на руки и принялась целовать его. - Скоро увидишь отца, малыш! Понимаешь? Твой отец приехал! - повторяла Руфь глядевшему на нее во все глаза мальчику.
   А за дверью спальни происходила иная сцена. Рахиль Хеллидэй привлекла к себе Элизу и сказала:
   - Дочка! Господь смилостивился над тобой: твой муж порвал оковы рабства. Сердце у Элизы бурно заколотилось, она вспыхнула, потом побледнела как полотно и, чувствуя, что силы оставляют ее, опустилась на стул.
   - Мужайся, дитя мое, - сказала Рахиль, кладя руку ей на голову. - Он среди друзей, и сегодня ночью его приведут сюда.
   - Сегодня… сегодня! - повторяла Элиза, сама не понимая, что говорит.
   В голове у нее все спуталось, заволоклось туманом, и она потеряла сознание.    Очнувшись, Элиза увидела, что лежит в постели, укрытая одеялом, а маленькая Руфь растирает ей руки камфорой. Она открыла глаза с ощущением блаженной истомы во всем теле, как человек, сбросивший с плеч тяжкий груз. Нервное напряжение, сковывавшее ее с первой минуты побега, теперь исчезло, и молодая женщина наслаждалась непривычным чувством безмятежного покоя. Все еще словно во сне, она увидела, как приотворилась дверь в соседнюю комнату, увидела там стол с белоснежной скатертью, накрытый к ужину; услышала сонливую песенку закипающего чайника… Руфь то и дело подходит к столу, ставит на него блюдо с пирогом, разные соленья, варенья, сует Гарри вкусные кусочки, гладит по головке, перебирает пальцами его длинные кудри. Рахиль - дородная, статная - останавливается у ее кровати, оправляет одеяло, подушки, и большие карие глаза этой женщины словно лучатся солнечным теплом. А вот муж Руфи. Руфь бросается ему навстречу, взволнованно шепчет что то, показывая на ту комнату, где лежит она, Элиза. Потом все садятся за стол - вон Руфь с малышом, вон Гарри на высоком стульчике рядом с Рахилью. До Элизы доносятся их негромкие голоса, мелодичный звон чайных ложек… все это снова сливается с ее дремотой, и она погружается в такой глубокий сон, какого не знала после той страшной ночи, когда холодные звезды смотрели на нее, бежавшую из дому с сыном на руках. И во сне она видит перед собой чудесную страну - страну, полную мира и тишины. Зеленеющие берега, сверкающие на солнце воды, островки, чей то дом… дружеские голоса говорят ей, что это ее дом, и она видит в нем своего ребенка, свободного, счастливого. Она слышит шаги мужа… все ближе, ближе, вот он обнимает ее, она чувствует, как его слезы капают ей на лицо… и просыпается. Это не сон! На дворе уже давно стемнело. Ребенок спокойно спит, у кровати горит свеча, а ее муж склонился над ней и рыдает, уткнувшись лицом в подушку.
   На следующее утро Рахиль поднялась чуть свет и занялась приготовлением завтрака, окруженная своей детворой, которая беспрекословно подчинялась ее ласковым "сбегай туда то, голубчик", "сделай то то, голубушка".
   Когда Джордж, Элиза и маленький Гарри вышли на кухню, их встретили так сердечно, что они даже растерялись.
   Все сели завтракать, а Мери, стоя у плиты, жарила оладьи и, когда они покрывались золотистой, румяной корочкой, подавала их на стол.
   Джордж впервые сидел, как равный, за одним столом с белыми, и сначала ему было не по себе. Но вскоре чувство смущения и неловкости рассеялось, как туман, в мягких лучах непритворной сердечности добрых хозяев.
   - Отец, а что, если ты опять попадешься? - спросил Симеон младший, намазывая маслом оладью.
   - Ну что ж, заплачу штраф, только и всего, - спокойно ответил Хеллидэй.
   - А вдруг тебя посадят в тюрьму?
   - Неужто вы с матерью не управитесь без меня на ферме? - с улыбкой сказал он.
   - Мать с чем угодно управится, - ответил мальчик.
   - Я надеюсь, сэр, что у вас не будет никаких неприятностей из за нас, - встревожился Джордж.
   - Не бойся, Джордж, - успокоил его Симеон. - День ты побудешь здесь, а вечером, часов в десять, Финеас Флетчер отвезет вас всех дальше, на нашу следующую станцию. Погоня близка, нельзя терять ни минуты.
   - Если так, зачем же откладывать до вечера? - спросил Джордж.
   - Днем ты в полной безопасности: здесь все друзья, и, в случае чего, нас предупредят. А ехать лучше ночью, это мы знаем по опыту.

---

   Косые лучи заходящего солнца бросают золотые блики на трепетный камыш, на высокие сумрачные кипарисы, увитые траурно темными гирляндами мха, и дрожат на широкой, как море, глади реки, по которой идет тяжело груженный пароход.
   Загроможденный сверху донизу кипами хлопка, собранного на многих плантациях, он кажется издали квадратной серой глыбой. Нам придется долго бродить по его тесным закоулкам в поисках Тома. Но мы найдем его - вот он сидит на верхней палубе в самом уголке, потому что здесь тоже тесно от хлопка.
   Хороший отзыв, который дал своему невольнику мистер Шелби, и на редкость безобидный, кроткий характер Тома внушили доверие даже такому человеку, как Гейли.
   Сначала работорговец целыми днями не спускал с него глаз, а по ночам не разрешал спать без кандалов, но мало помалу, видя его безропотную покорность, он отменил строгости, и Том, отпущенный, так сказать, на честное слово, мог свободно ходить по всему пароходу.
   Матросы и грузчики не скупились на доброе слово тихому, услужливому негру, который никогда не отказывался помочь им в трудную минуту и работал иной раз по нескольку часов кряду с такой же охотой, как и у себя дома, в Кентукки. Когда же помощь Тома была не нужна, он отыскивал укромное местечко среди кип хлопка и погружался в чтение библии. За этим занятием мы и застаем его сейчас.
   Последние сто миль до Нового Орлеана уровень Миссисипи выше окружающей местности, и она катит свои мощные воды меж наносных валов в двадцать футов вышиной. С пароходной палубы, точно с башни плавучего замка, можно видеть окрестности на многие мили вокруг. Перед глазами Тома, как на карте, расстилалась плантация за плантацией, и теперь он ясно представлял себе ту жизнь, которая ждала его в недалеком будущем.
   Он видел вдали невольников, гнувших спину на полях, видел их лачуги, сбившиеся кучкой на почтительном расстоянии от великолепных господских домов и парков. И по мере того как эти картины проплывали мимо, его бедное неразумное сердце все больше тосковало по ферме в Кентукки, осененной тенистыми буками, по просторном, полном прохлады хозяйском доме и маленькой хижине, увитой бегонией и розами. Он видел перед собой знакомые с детских лет лица товарищей, видел свою хлопотунью жену, занятую приготовлением ужина, слышал заливистый смех разыгравшихся ребятишек, щебетанье малютки, скачущей у него на коленях. И вдруг все это исчезло. Перед ним снова тянулись камыши, кипарисы, хлопковые плантации, в ушах снова раздавался грохот машин, и он вспоминал, что прежняя жизнь ушла от него навсегда.
   В такую минуту вы бы взялись за перо и послали бы весточку жене и детям. Но Том не умел писать - почта для него все равно что не существовала, и ему ничто не могло смягчить боль разлуки с близкими - ни теплое слово, ни привет из родного дома. Поэтому нет ничего удивительного, что слезы капают у него из глаз на страницу, по которой он терпеливо водит пальцем, медленно переходя от слова к слову. В былые дни дети мистера Шелби, а чаще всех Джордж, читали Тому вслух эту книгу, и он отмечал в ней любимые места, чтобы сразу находить их, и теперь каждое из этих мест напоминало ему дом, семью, а сама библия была единственным, что осталось у него от прежней жизни.
   Среди пассажиров на пароходе был богатый и знатный джентльмен из Нового Орлеана, по имени Сен Клер. Он путешествовал с дочерью - девочкой лет шести, за которой присматривала немолодая леди, очевидно, их родственница.
   Девочка постоянно попадалась Тому на глаза, ибо ее, вероятно, так же трудно было удержать на одном месте, как солнечный луч или летний ветерок. А увидев эту крошку, на нее нельзя было не заглядеться.
   Представьте себе детскую фигурку, в которой нет и следа ребяческой неловкости, личико, пленяющее не столько совершенством черт, сколько выражением мечтательной задумчивости, легкие, как облако, золотисто каштановые волосы, глубокий, одухотворенный взгляд синих глаз, оттененных густыми, длинными ресницами, - представьте себе все это, и вы поймете, что выделяло дочь Сен Клера среди других детей и заставляло взрослых оглядываться и смотреть ей вслед, когда она порхала среди них по всему пароходу.
   Отец и наставница только и знали, что бегать за ней. Но стоило им поймать ее, как она снова исчезала, точно летнее облачко. Ей прощалось все, и, пользуясь этим, девочка носилась где вздумается. Белое платьице легкой тенью появлялось в самых неожиданных местах, оставаясь все таким же свежим и чистым. Не было такого уголка на пароходе, где не раздавались бы легкие шажки этой феи, где не мелькнула бы ее золотистая головка.
   Разгибая усталую спину, кочегар ловил взгляд ее широко открытых глаз, устремленных сначала на яростное пламя топки, потом - с ужасом и жалостью - на него, словно ему грозила страшная опасность. Штурвальный улыбался, глядя в окно рубки, где, как на картине, появлялась на миг ее фигурка. При виде этой девочки по хмурым лицам скользили необычно мягкие улыбки, суровые голоса слали ей вслед благословения. А когда она бесстрашно подбегала к опасным местам, черные от сажи, мозолистые руки протягивались к ней со всех сторон, оберегая каждый ее шаг.
   Том с интересом наблюдал за девочкой, ибо негры, со свойственной им добротой и впечатлительностью, всегда тянутся ко всему чистому, детскому. У него было наготове множество бесхитростных приманок для нее. Он умел выпиливать крохотные корзинки из вишневых косточек, вырезать забавные рожицы из орехов, делать прыгунчиков из бузинной мякоти, а уж что касается свистулек всех сортов, так другого такого мастера, как Том, не нашлось бы на всем свете. Его карманы были полны всяких интересных вещиц, которые в свое время предназначалась для хозяйских детей, и теперь он извлекал эти сокровища одно за другим, стараясь с их помощью завязать знакомство и дружбу с девочкой.
   На первых порах малютка дичилась, и приручить ее было не так то легко. Она усаживалась, словно канарейка, на каком нибудь ящике или тюке, смотрела, как Том мастерит свои произведения искусства, и застенчиво принимала их в подарок. Но в конце концов они подружились.
   - А как зовут маленькую мисс? - спросил однажды Том, решив, что время для более близкого знакомства настало.
   - Евангелина Сен Клер, - ответила девочка, - хотя папа и все другие зовут меня просто Евой. А тебя как?
   - Меня зовут Том. А в Кентукки детвора называла меня дядей Томом.
   - Тогда я тоже буду звать тебя дядей Томом, потому что ты мне нравишься, - сказала Ева. - А куда ты едешь, дядя Том?
   - Сам не знаю, мисс Ева.
   - Не знаешь?
   - Нет. Меня везут продавать. Кому еще я достанусь, бог весть…
   - Мой папа может купить тебя, - живо сказала Ева. - А если он купит, тебе будет хорошо у нас. Я сегодня же попрошу его об этом.
   - Благодарю вас, моя маленькая леди, - сказал Том.
   Пароход остановился у небольшой пристани погрузить топливо. Ева, услышав голос отца, сорвалась с места и убежала. Том пошел помочь грузчикам и вскоре принялся за работу.
   Ева стояла с отцом у поручней, глядя, как пароход отваливает от причала. Колесо сделало два три поворота, и вдруг девочка потеряла равновесие от сильного толчка и, не удержавшись, упала за борт. Отец, едва сознавая, что делает, хотел броситься за ней, но стоявшие позади удержали его, ибо у девочки уже был спаситель, и куда более надежный.
   Падая, Ева пролетела как раз мимо Тома, стоявшего на нижней палубе. Он видел, как она ушла под воду, и кинулся за ней не раздумывая. Ему ничего не стоило продержаться на воде несколько секунд, пока девочка не всплыла на поверхность. Тогда он схватил ее и поплыл назад, к пароходу. Десятки рук протянулись им навстречу. Через секунду Ева была уже в объятиях отца, и он понес ее, мокрую, бесчувственную, в дамскую каюту, обитательницы которой засуетились и, казалось, делали все от них зависящее, чтобы помешать друг другу привести девочку в сознание.
   На следующий день, в духоту и зной, пароход подходил к Новому Орлеану. На палубах и в каютах царила обычная в таких случаях суматоха. Пассажиры складывали вещи, стюарды и горничные чистили, скребли, убирали красавец пароход, приготовляя его к прибытию в большой город.
   Наш друг Том сидел на нижней палубе и время от времени с тревогой посматривал на корму.
   Он видел там Евангелину, чуть побледневшую после вчерашнего происшествия - никаких других следов оно на ней не оставило. Возле нее, небрежно облокотившись на кипу хлопка и положив перед собой открытый бумажник, стоял элегантный молодой человек. Достаточно было одного взгляда, чтобы признать в нем отца девочки. Та же благородная посадка головы, те же золотистые волосы, большие синие глаза, только взгляд другой - не мечтательный, а ясный, смелый; в уголках красиво очерченного рта то и дело мелькает горделивая, насмешливая улыбка, в каждом движении сквозит непринужденность и вместе с тем чувство собственного достоинства.
   Этот молодой джентльмен насмешливо, но добродушно слушал Гейли, расхваливавшего качество своего товара, из за которого у них шел торг.
   - Словом, полный каталог всех христианских добродетелей, переплетенный в черный сафьян! - сказал мистер Сен Клер, когда Гейли умолк. - Ну хорошо, любезнейший, ближе к делу. Сколько вы за него заломите? Довольно тянуть, говорите!
   - Что же, - сказал Гейли, - если назначить тысячу триста долларов, я на этом негре ничего не заработаю. Честное слово!
   - Бедняга! - воскликнул молодой джентльмен, насмешливо щуря свои синие глаза. - И все таки я надеюсь, что вы отдадите негра за эту цену исключительно из особого уважения ко мне.
   - Что ж поделаешь! Да и маленькой барышне, как видно, очень хочется, чтобы вы его купили.
   - Ну разумеется! Мы только на ваше бескорыстие и рассчитываем. Итак, если вы такой уж бессребренник, говорите, сколько вам не жалко уступить, чтобы сделать одолжение маленькой барышне.
   - Да вы посмотрите на него! - воскликнул работорговец. - Грудь колесом, сильный, как лошадь. А лоб какой высокий! По такому лбу сразу видно, что негр смышленый. Я уж это не первый раз замечаю. Да если б такому молодцу бог ума не дал, он и то стоил бы больших денег. А Том, ко всем своим прочим достоинствам, умнейшая голова. Поэтому и цена на него выше. Ведь он - да будет вам известно - управлял у своего хозяина имением. У него сметки на все хватит.
   - Скверно, совсем скверно! Что может быть хуже умного негра? - сказал молодой джентльмен с той же насмешливой улыбкой. - Такие умники только и знают, что бегать от хозяев да заниматься конокрадством. И вообще от них, кроме неприятностей, ничего не жди. Придется вам скостить сотню другую, принимая во внимание его ум.
   - Это вы правильно говорите, но ведь он ко всему прочему и благонравный. Я вам покажу, какие у него рекомендации от хозяина. Там сказано, что другого такого смирного, набожного негра днем с огнем не сыщешь.
   - Значит, его можно будет использовать и в качестве домашнего проповедника? Недурно! Тем более что избытка набожности в нашем доме не наблюдается.
   - Вы шутите!
   - Откуда вы это взяли? Ну хорошо, покажите, какие там у вас бумаги.
   Если б работорговец не приметил лукавых искорок, игравших в больших синих глазах джентльмена, и не понял, что в конце концов все эти шутки обернутся звонкой монетой, терпение у него давно бы лопнуло. Так или иначе, он извлек из кармана засаленный бумажник и начал озабоченно рыться в нем под насмешливым взглядом молодого джентльмена.
   - Папа, купи его! Не все ли равно, сколько он стоит! - тихонько шепнула Ева, взобравшись на ящик и обняв отца за шею. - Ведь я знаю, у тебя много денег, а мне он очень нравится.
   - Зачем он тебе, крошка? Что ты с ним будешь делать - играть, как с погремушкой, или скакать на нем, как на деревянной лошадке?
   - Я хочу, чтобы ему хорошо жилось.
   - Нечего сказать - своеобразный довод!
   Но тут Гейли выудил из бумажника рекомендацию, подписанную мистером Шелби. Джентльмен взял ее кончиками своих длинных пальцев и небрежно пробежал глазами.
   - Почерк образованного человека, и написано без грамматических ошибок. Однако набожность этого негра меня смущает, - сказал он, снова бросив насмешливый взгляд на Гейли. - Набожные люди - я говорю о белых - привели нашу страну почти на край гибели. Благочестие сейчас в таком ходу среди кандидатов на предстоящих выборах и среди столпов церкви и государства, что просто не знаешь, кому верить, на кого полагаться! Ну, во сколько вы цените набожность своего товара?
   - Вам только бы шутить! - улыбнулся Гейли. - Но в ваших словах есть доля правды. Набожный, честный негр ни за какие коврижки не пойдет против собственной совести, а про Тома в письме так и сказано.
   - Ну хорошо, приятель, - и молодой джентльмен протянул работорговцу пачку денег, - получите и пересчитайте.
   - Правильно! - Гейли просиял от восторга, вынул из кармана чернильницу, и через минуту купчая крепость на Тома была готова.
   - Пойдем, Ева! - Сен Клер взял дочь за руку, подошел с ней к Тому, тронул его за подбородок и сказал добродушно: - Ну, как тебе нравится твой новый хозяин?
   Том поднял голову. Какое иное чувство, кроме удовольствия, можно было испытать, глядя на это веселое, красивое молодое лицо? На глазах у Тома навернулись слезы, и он проговорил с чувством:
   - Да благословит вас бог, хозяин!
   - Будем надеяться, что благословит. Как тебя зовут? Том? А ты сможешь быть за кучера, Том?
   - Я смолоду при лошадях. У мистера Шелби была большая конюшня.
   - Ну так вот, сделаем тебя кучером, но при одном условии: напиваться не чаще одного раза в неделю, за исключением особо торжественных случаев.
   Том ответил ему удивленным и обиженным взглядом.
   - Я непьющий, - сказал он.
   - Слыхали мы эти сказки, Том! А впрочем, посмотрим. Если ты говоришь правду, выгода будет обоюдная. Не обижайся, дружок, - добавил он добродушно, глядя на омрачившееся лицо Тома. - Я не сомневаюсь, что ты будешь стараться.
   - Да, хозяин, - сказал Том.
   - И тебе будет хорошо у нас, - добавила от себя Ева. - Папа всегда над всеми подшучивает. Но на самом деле он добрый.
   - Папа весьма тебе обязан за такую рекомендацию, - со смехом сказал Сен Клер и отошел от Тома.

---

    Скажем несколько слов о людях, с которыми наш скромный герой столкнулся теперь на своем жизненном пути.
   Огюстен Сен Клер был сыном богатого луизианского плантатора. Его отец и дядя, покинув свою родину, Канаду, поселились один на прекрасной ферме в Вермонте , другой - на большой плантации в Луизиане . Мать Огюстена, предки которой эмигрировали в Луизиану еще в те времена, когда этот штат только заселялся, была француженка. Огюстен назвал в ее честь свою дочку, льстя себя надеждой, что она унаследует от бабушки душевную чистоту и благородство характера. Жена Огюстена ревновала его к дочери, чувствуя, что он отдает ребенку все свое сердце. Рождение Евы сказалось на ее здоровье - ее мучили мигрени, из за которых она по три дня не выходила из комнаты. Все в доме было брошено на слуг, и Сен Клер не испытывал радости от такого устройства своего семейного очага. Ева была хрупкая девочка, и ему не давала покоя мысль, что его дочь, лишенная материнского присмотра, может потерять не только здоровье, но и жизнь. Собравшись в Вермонт к дяде, он взял Еву с собой, а там уговорил свою двоюродную сестру, мисс Офелию Сен Клер, уехать с ними в Новый Орлеан. И теперь они все трое возвращаются домой на пароходе.
   Пока шпили и купола Нового Орлеана медленно вырастают вдали, у нас есть еще время познакомить вас с мисс Офелией несколько ближе.
   Тем, кто путешествовал по Новой Англии , вероятно, запомнились ее тенистые городки и какой нибудь большой фермерский дом с чистым, заросшим травой двориком, густая листва раскидистых кленов и тот невозмутимый покой, которым, кажется, от века веет над такими местами. Как там все прибрано, ухожено! Ни один колышек не торчит из ограды, ни соломинки не найдешь на зеленой глади двора, обсаженного кустами сирени. А какая чистота в доме, в этих просторных комнатах, где будто никогда ничего не случается, никогда ничего не делается! Все вещи в них расставлены по своим местам раз и навсегда, и жизнь здесь течет размеренно, с точностью старинных часов. Прислуги в доме не держат, а между тем старушка в белоснежном чепце и в очках проводит день за рукодельем в кругу дочерей, словно никакого другого занятия у них нет и быть не может. Вы застанете их в гостиной в любой час дня. Но не беспокойтесь, вся работа по дому сделана спозаранку. На полу в кухне ни пятнышка, ни соринки; столы, стулья и всевозможные кухонные принадлежности стоят в таком порядке, словно до них никто никогда не дотрагивается, а ведь здесь едят по три, по четыре раза в день, здесь стирают и гладят на всю семью, здесь каким то таинственным образом, незаметно для глаз, изготовляются горы масла и сыра.
   На такой ферме, в таком доме и в такой семье мисс Офелия провела сорок пять лет своей жизни, до того как двоюродный брат пригласил ее погостить у него на Юге. Мисс Офелия была старшей дочерью в семье, но отец и мать все еще считали, что "дети есть дети", и приглашение в Новый Орлеан обсуждалось в семейном кругу как нечто из ряда вон выходящее. Убеленный сединами отец достал из книжного шкафа атлас и проверил широту и долготу этого города. Старушка мать беспокоилась: "Говорят, Орлеан ужасное место! Ехать туда так же опасно, как на Сандвичевы острова, к язычникам".
   Слухи о том, что Офелия Сен Клер задумала ехать в Новый Орлеан, к двоюродному брату, дошли до священника, доктора и владелицы модной лавки мисс Пибоди, и весь городок принялся с жаром обсуждать это событие. Вскоре стало известно, что Огюстен Сен Клер отсчитал мисс Офелии пятьдесят долларов на покупку самых лучших нарядов и что из Бостона уже получены два шелковых платья и шляпка. Такого зонтика, какой ей прислали из Нью Йорка, в здешних местах и не видывали - это было признано всеми, а про одно шелковое платье рассказывали, будто бы его как поставишь на пол, так оно и стоит само и не падает. Поговаривали также о носовых платках. Вы только подумайте - один с мережкой, а другой весь оторочен кружевом и будто бы даже уголки вышиты гладью! Впрочем, последнее сообщение так и осталось не проверенным по сей день.
   И вот мисс Офелия - высокая, прямая, угловатая - стоит перед вами в дорожном платье из сурового полотна. Черты лица у нее тонкие, заостренные, губы плотно сжаты, как и подобает женщине, которая имеет совершенно определенное мнение по всем жизненным вопросам, а темные глаза зорко поглядывают по сторонам, словно выискивая, нет ли где беспорядка.
   Движения у мисс Офелии резкие, решительные, энергичные; слов она попусту не тратит, но уж если говорит, то веско, с толком. Она являет собой олицетворение порядка, методичности, точности. Она пунктуальна, как часы, в достижении своих целей неуклонна, как паровоз, и относится с величайшим презрением ко всему, что противоречит ее привычкам и образу мыслей.
   Самым большим грехом в глазах мисс Офелии, корнем всех зол в мире является "бестолковщина", и это слово часто слетает с ее уст. Она клеймит им все поступки, не имеющие прямого отношения к тому или иному делу. Людей, которые ничего не делают, или не знают в точности, что им делать, или берутся за дело кое как, мисс Офелия глубоко презирает, выражая свое отношение к ним не столько словами - этим она редко кого удостаивает, - сколько ледяной суровостью взгляда.
   Ум у нее ясный, непреклонный, деятельный. Она отличается большой начитанностью в истории и в классической английской литературе и весьма здраво рассуждает о том, что входит в ее ограниченный кругозор. Но основной жизненный принцип мисс Офелии, который руководит всеми ее мыслями и поступками, - это чувство долга. Она покоряется ему рабски. Убедив себя, что "стезя долга" лежит в таком то направлении, мисс Офелия идет по ней, и ни огонь, ни вода не могут заставить ее свернуть в сторону. Повинуясь долгу, она способна броситься в колодец, стать грудью перед жерлом пушки. Ее идеалы настолько возвышенны, настолько всеобъемлющи и так мало делается в них уступок человеческим слабостям, что она, несмотря на все свои поистине героические усилия, не может к ним приблизиться и чувствует себя существом недостойным.
   Но как же тогда мисс Офелия ладила с беззаботным, рассеянным, непрактичным Сен Клером - человеком, который со свойственным ему дерзостным вольнодумством попирал все ее самые заветные убеждения и привычки?
   Сказать по правде, мисс Офелия любила его. Когда он был мальчиком, на ней лежала обязанность обучать его молитвам, чинить его одежду, причесывать его и вообще следить за ним. А так как в сердце у нее все же был теплый уголок, Огюстен, по своему обыкновению, завладел им, и поэтому теперь ему не стоило большого труда уговорить свою двоюродную сестрицу, что "стезя ее долга" лежит в направлении Нового Орлеана и что она должна взять на себя заботы о Еве и спасти от разрухи дом, хозяйка которого вечно болеет. Мысль о доме, брошенном на произвол судьбы, поразила мисс Офелию в самое сердце. Кроме того, к маленькой Еве нельзя было не привязаться, а к ее отцу она всегда питала слабость и, в глубине души считая Огюстена "басурманом", все же находила его шутки очень забавными и, на удивление всем, мирилась с его недостатками. Прочие сведения о мисс Офелии читатель получит из дальнейшего знакомства с ней.
   Сейчас она сидит в своей каюте, окруженная множеством больших и маленьких саквояжей, корзинок, сундуков, и с озабоченным видом закрывает их, запирает на ключ и перевязывает ремнями.
   - Ева, ты помнишь, сколько у нас мест? Наверно, нет! Дети никогда ничего не помнят. Вот считай: ковровый саквояж - раз, маленькая синяя картонка с твоей шляпой - два, резиновая сумка - три, моя рабочая корзиночка - четыре, моя картонка - пять, моя коробка с воротничками - шесть и вот этот чемоданчик - семь. Куда ты дела зонтик? Дай я заверну его в бумагу и упакую вместе со своим. Ну, вот так!
   - Тетушка, зачем? Ведь мы же скоро будем дома!
   - Все должно быть в порядке, дитя мое. Вещи надо беречь, иначе у тебя ничего не сохранится. А наперсток ты спрятала?
   - Право, не помню, тетушка.
   - Хорошо, я сама проверю, что у тебя делается в рабочей корзинке. Наперсток - вот он, воск, две катушки, ножницы, ножичек, игольник… так, все в порядке. Поставь ее сюда. Просто не представляю себе, как это вы путешествовали вдвоем с папой! Ты, наверное, все теряла.
   - Да, кое что терялось, но потом папа все мне покупал.
   - Боже мой! Да разве так делают!
   - А почему, тетушка? Это очень удобно, - сказала Ева.
   - Бестолковщина! - отрезала мисс Офелия.
   - Тетушка, смотрите! Как же теперь быть? Этот сундук так набит, он, пожалуй, не закроется.
   - Должен закрыться! - властно заявила тетушка и, умяв сверху вещи, захлопнула крышку и вспрыгнула на нее.
   Но и это не помогло - небольшая щель оставалась.
   - Ева, становись и ты, - скомандовала мисс Офелия. - Если нужно закрыть, значит, он закроется и будет заперт на ключ.
   И сундук, по видимому, устрашенный такой решительностью, сдался. Накладка защелкнулась, мисс Офелия повернула ключ в замке и с торжествующим видом положила его в карман.
   - Ну вот, теперь все готово. Багаж пора выносить. Где же папа? Ева, пойди поищи его.
   - Папа ест апельсин в мужской каюте, я его отсюда вижу.
   - Он, может быть, не знает, что мы уже подъезжаем? - заволновалась тетушка. - Сбегай скажи ему.
   - Папа не любит торопиться, - ответила Ева. - Да ведь пристань еще далеко. Тетушка, вы лучше подойдите к борту. Смотрите! Вон наш дом!
   Пароход, тяжко вздыхая, словно умаявшееся чудовище, пробирался к причалу среди множества других судов. Ева с восторгом показывала тетушке купола, шпили и прочие приметы, по которым она узнавала улицы родного города.
   - Да, да, милочка, очень красиво, - сказала мисс Офелия. - Но боже мой, пароход остановился! Где же твой отец?
   В каютах и на палубах поднялась обычная в таких случаях суматоха. Носильщики сновали взад и вперед, мужчины тащили сундуки, саквояжи, картонки, женщины сзывали детей - и все толпой валили к сходням.
   Мисс Офелия уселась на только что покоренный сундук и, расставив в боевом порядке все свои вещи, видимо, решила защищать их до конца.
   - Прикажете вынести сундук, миссис?.. Разрешите взять ваши вещи, миссис?.. Донесем, сударыня?.. - слышалось со всех сторон.
   Но мисс Офелия не внимала этим предложениям. Она сидела прямая, точно спица, не выпуская из рук связанных зонтиков, и отпугивала своим мрачно решительным видом даже носильщиков. Ева то и дело слышала:
   - О чем думает твой отец? За борт он, что ли, свалился? Иначе я никак не могу объяснить его отсутствие.
   Когда мисс Офелия уже начала приходить в отчаяние, Сен Клер вошел в каюту своей обычной неторопливой походкой, протянул Еве дольку апельсина и спросил:
   - Ну, надеюсь, вы готовы?
   - Я уже думала, не случилось ли с вами чего нибудь! - воскликнула мисс Офелия. - А готова я была час тому назад.
   - Вот и молодец! - сказал Сен Клер. - Ну с, коляску я нанял, толпа схлынула, и теперь можно без всякой толкотни, чинно и мирно, сойти на берег. Берите вещи, - добавил он, обращаясь к стоявшему сзади вознице.
   - Я послежу за ним, - сказала мисс Офелия.
   - Ну что вы, кузина, зачем?
   - Хорошо, тогда я сама понесу вот это, это и это. - И мисс Офелия отставила в сторону три картонки и маленький саквояж.
   - Дорогая моя, бросьте свои вермонтские привычки! Не забывайте, где мы находимся. Если вы так нагрузитесь, вас примут за горничную. Не беспокойтесь за свои вещи, их снесут осторожно, как стекло.
   Мисс Офелия бросила отчаянный взгляд на кузена и успокоилась только в коляске, убедившись, что все ее сокровища в целости и сохранности.
   - А где Том? - спросила Ева.
   - Он на козлах, крошка. Я преподнесу его маме в виде искупительной жертвы за того пьяного бездельника, который опрокинул ее экипаж.
   - Том будет прекрасным кучером! - воскликнула Ева. - Он не напьется, я знаю.
   Коляска подъехала к старинному особняку, выстроенному в том причудливом стиле - полуиспанском, полуфранцузском, - образцы которого встречаются в некоторых кварталах Нового Орлеана. Со всех четырех сторон его опоясывали галереи на тонких колоннах, украшенных мавританским орнаментом. За аркой ворот открывался внутренний двор с фонтаном посредине. Серебристые струи высоко взлетали в воздух и брызгами падали в мраморный бассейн, окаймленный бордюром из душистых фиалок. В кристально чистой воде, сверкая, словно бриллианты, сновали золотые и серебряные рыбки. Вокруг фонтана шла дорожка, затейливо выложенная галькой, за ней расстилался зеленый бархат газона, и все это замыкалось широкой подъездной дорогой. Два развесистых апельсиновых дерева в полном цвету бросали на двор густую тень. Огромные гранаты с глянцевитой листвой и пылающими огнем цветами, темнолистый арабский жасмин, весь усыпанный белыми звездочками, герань, кусты роз, сгибающиеся под своей пышной тяжестью, пряная, как лимон, вербена - все цвело и благоухало, а таинственное алоэ, с мясистыми листьями, словно древний чародей, величаво покоилось среди мимолетной красы своих соседей.
   Когда коляска въехала во двор, Ева, сама не своя от восторга, стала рваться на свободу, точно птичка из клетки.
   - Вот он, мой милый, родной дом! Тетушка, посмотрите, как здесь хорошо! - говорила она мисс Офелии. - Правда, хорошо?
   - Да, очень красиво, - сказала та, выходя из коляски, - хотя на мой вкус в этой красоте есть что то варварское.
   Вещи внесли в дом, с возницей расплатились. Навстречу хозяину высыпала толпа слуг всех возрастов. Впереди стоял разодетый по последней моде молодой мулат. Этот важный франт изящно помахивал надушенным батистовым платком, стараясь осадить негров на дальний конец веранды.
   - Назад! Назад! Мне стыдно за вас! - покрикивал он. - Хозяин только ступил под сень родного дома, а вы мешаете ему насладиться встречей с близкими!
   Все попятились, пристыженные этой пышной речью, и столпились в углу веранды, на почтительном расстоянии от Сен Клера - все, кроме двух рослых негров, которые взялись за чемоданы и сундуки.
   Отпустив экипаж, Сен Клер никого перед собой не увидел, кроме изящно раскланивающегося мулата в белых брюках и в атласном жилете с пропущенной по нему цепочкой от часов.
   - Это ты, Адольф? - сказал он, протягивая ему руку. - Ну, как поживаешь, дружище?
   И Адольф разразился приветственной речью, каждое слово которой обдумывалось им в течение последних двух недель.
   - Хорошо, хорошо, Адольф, ты молодец, - сказал Сен Клер своим обычным небрежно шутливым тоном. - Позаботься о багаже, а я сейчас выйду к людям. - И с этими словами он подвел мисс Офелию к парадной гостиной, выходившей на веранду.
   Тем временем Ева птичкой порхнула мимо них в соседний маленький будуар.
   Темноглазая, с болезненным цветом лица женщина приподнялась на кушетке навстречу ей.
   - Мама! - радостно крикнула Ева и бросилась обнимать ее.
   - Осторожней, дитя мое! Довольно, не то у меня опять разболится голова, - сказала мать, томно целуя девочку.
   Вошедший следом за Евой Сен Клер обнял жену и представил ей свою кузину. Мари с любопытством посмотрела на мисс Офелию и приветствовала ее учтиво, но столь же томно. А у дверей будуара уже толпились слуги, и впереди всех стояла почтенная пожилая мулатка, дрожавшая от радости и нетерпения.
   - Вот и няня! - крикнула Ева, с разбегу бросаясь ей на шею, и принялась целовать ее.
   Эта женщина не стала останавливать девочку, ссылаясь на головную боль; напротив, она прижимала ее к груди, смеялась и плакала от счастья. Ева перелетала из одних объятий в другие, жала протянутые ей руки, со всеми целовалась.
   - Гм! - сказала мисс Офелия. - Оказывается, здесь, на Юге, дети способны на такое, о чем я и помыслить бы не могла.
   - Что вас так удивило? - осведомился Сен Клер.
   - Одно дело - гуманное, справедливое отношение, но целоваться…
   - …с неграми? - подхватил он. - На это вас не хватит, не так ли?
   - Разумеется, нет! Я просто не понимаю Еву!
   Сен Клер рассмеялся на ее слова, вышел на веранду и увидел Тома, смущенно переминавшегося с ноги на ногу под взглядом Адольфа, который, небрежно опершись о перила, с видом заправского денди рассматривал его в лорнет.
   - Ах ты, щенок! - воскликнул Сен Клер и выбил лорнет из рук мулата. - Разве так обращаются с новым товарищем? И, насколько я могу судить, Дольф, это моя вещь, - добавил он, ткнув пальцем в узорчатый атласный жилет.
   - Хозяин, да ведь он весь залит вином! - Такому важному джентльмену, как вы, не подобает носить грязные жилеты. Я решил, что теперь он может перейти ко мне. Бедному негру не зазорно в нем показаться.
   Адольф вскинул голову и грациозно провел рукой по надушенным волосам.
   - Ах, вон оно что! - небрежно протянул Сен Клер. - Ну, хорошо. Сейчас я покажу Тома хозяйке, а потом ты сведешь его на кухню. И не смей задирать перед ним нос. Он стоит двух таких щенков, как ты. Помни это.
   - Хозяин любит пошутить, - сказал Адольф со смешком. - Как приятно видеть хозяина в таком хорошем расположении духа!
   - Иди за мной, Том, - сказал Сен Клер, кивнув ему головой.
   Том вошел в будуар. Он увидел бархатные ковры, зеркала, картины, статуи, занавеси - и приуныл. Ему даже страшно было шевельнуться посреди всего этого великолепия.
   - Вот, Мари, - сказал жене Сен Клер, - наконец то я смог выполнить ваш заказ на кучера. Он черен и почтенен, как похоронные дроги, и с такой же скоростью будет возить вас. Ну, откройте глаза и полюбуйтесь на него. Надеюсь, теперь вы не будете жаловаться, что я перестаю о вас думать, как только уезжаю из дому.
   Мари открыла глаза и, не поднимаясь с кушетки, осмотрела Тома с головы до ног.
   - Он, наверно, пьяница, - проговорила она.
   - Нет, мне рекомендовали его как смирного, непьющего негра.
   - Будем надеяться, что это так. Впрочем, я на многое не рассчитываю.
   - Дольф! - крикнул Сен Клер. - Сведи Тома вниз. И не забывайся! Помни, что я тебе говорил.
   Адольф грациозными шажками засеменил по веранде, и Том, тяжело ступая, двинулся за ним.
   - Настоящий бегемот! - сказала Мари. - У меня с самого утра мигрень, а с вашим приездом в доме поднялся такой шум, что я теперь просто полумертвая.
   - Вы подвержены мигреням? - спросила мисс Офелия, возникая из глубины кресла, где она сидела в полном молчании и прикидывала мысленно стоимость обстановки будуара.
   - Да, я в этом отношении сущая мученица, - ответила та.
   - Настой из можжевельника - отменное средство от мигреней, - сказала мисс Офелия. - По крайней мере, так утверждает Августа, жена дьякона Абраама Перри, а ее совет чего нибудь да стоит.
   - Как только у нас в саду около озера поспеет можжевельник, прикажу оборвать с него все ягоды специально для этой цели, - совершенно серьезным тоном сказал Сен Клер, дергая за шнурок звонка. - Кузина, вы, наверное, хотите пройти к себе и отдохнуть с дороги… Адольф, - обратился он к вошедшему лакею, - пришли сюда няню.
   Почтенная мулатка, которой так обрадовалась Ева, вошла в комнату.
   - Няня, - сказал Сен Клер, - поручаю эту леди твоим заботам. Она устала и хочет отдохнуть. Покажи мисс Офелии ее комнату и постарайся угодить ей во всем.
   И мисс Офелия вышла из будуара следом за няней.

---

   - Итак, Мари, - сказал Сен Клер, - для вас скоро наступят блаженные времена. Наша практичная, деловитая кузина снимет с ваших плеч бремя домашних забот, и вы будете наслаждаться жизнью. К церемонии передачи ключей можно приступить сейчас же.
   Это было сказано за завтраком спустя несколько дней после приезда мисс Офелии.
   - Пожалуйста, - проговорила Мари, томно склоняя голову на руку. - Кузина не замедлит убедиться, что мы, хозяйки, - сущие рабыни у себя в доме.
   - Правильно! Она откроет не только эту, но и много других полезных истин, - подтвердил Сен Клер.
   - Можно подумать, что мы держим невольников исключительно ради удобства, - продолжала Мари. - А на самом деле куда спокойнее было бы немедленно отделаться от них.
   Евангелина подняла на мать свои большие глаза и спросила в простоте душевной:
   - А зачем же ты их держишь, мама?
   - Сама не знаю. Вероятно, только затем, чтобы доставлять себе лишние мучения. Это мой крест. Я уверена, что они - главная причина всех моих болезней. И таких ужасных негров, как у нас, больше ни у кого нет.
   - Перестаньте, Мари, вы просто сегодня не в духе, - сказал Сен Клер. - Это неверно. Возьмите, например, няню - чудеснейшая женщина! Что бы вы стали делать без нее?
   - Няня лучше других, - согласилась Мари. - Но она такая эгоистка, просто ужас! Впрочем, негры все этим отличаются.
   - Да, эгоизм - серьезный недостаток, - сдержанно проговорил Сен Клер.
   - Ну разве это не эгоистично с ее стороны так крепко спать по ночам? - воскликнула Мари. - Она прекрасно знает, что когда у меня бывают приступы мигрени, за мной нужен уход, нужно подходить ко мне каждый час, а попробуйте разбудите ее! Это стоит таких трудов, что, например, сегодня утром я чувствую себя совершенно разбитой.
   - Мама, а разве она не дежурила около тебя несколько ночей подряд? - спросила Ева.
   - Откуда ты это знаешь? - встрепенулась Мари. - Она жаловалась тебе?
   - Нет, няня не жаловалась, она просто рассказывала, как ты себя плохо чувствовала последнее время.
   - Почему вы не посадите вместо нее Джейн или Розу хотя бы на одну две ночи? - сказал Сен Клер. - Няне надо отдохнуть.
   - И вы можете предлагать это? - возмутилась Мари. - Благодарю вас за внимание, Сен Клер! Мои нервы так натянуты, что я просто не перенесу, если меня будут касаться чьи то другие руки. Когда бы няня действительно заботилась обо мне, она бы спала более чутко. Ах, как я завидую людям, у которых есть преданные слуги! - И Мари тяжко вздохнула.
   Мисс Офелия слушала внимательно и строго; судя по ее крепко сжатым губам, она не хотела вступать в этот разговор, не уяснив себе предварительно собственной позиции.
   - Няня, в сущности, не так уж плоха, - говорила Мари. - Характер у нее ровный, она почтительна, но этот эгоизм! Она только и знает, что терзаться о своем муже. Когда я вышла за Сен Клера и переехала сюда, мне, конечно, пришлось взять няню с собой, но ее мужа мой отец не мог отпустить. Он кузнец и, естественно, человек нужный в хозяйстве. Я еще тогда говорила, что им нечего надеяться на совместную жизнь. Надо бы, конечно, выдать няню за кого нибудь другого, а я не настояла на этом и глупо сделала. Воздух отцовской усадьбы мне вреден, и я не смогу туда ездить. Няня прекрасно это знала и все таки, несмотря на все мои уговоры, не захотела найти себе другого мужа. Она страшно упрямая, только никто этого не замечает, кроме меня.
   - У нее есть дети? - спросила мисс Офелия.
   - Да, двое.
   - Она, вероятно, тоскует по ним?
   - Не стану же я держать их здесь! Они такие чумазые и отнимают у нее массу времени. Но няня до сих пор не может с этим примириться и отказывается выходить замуж. Дайте ей волю, и она завтра же уедет к мужу и не посмотрит, что ее хозяйка совсем слабая и больная. Они все такие эгоисты, все без исключения!
   - Прискорбный факт, - сухо сказал Сен Клер.
   Мисс Офелия бросила на него быстрый взгляд и подметила, что он вспыхнул и язвительно скривил губы, стараясь подавить раздражение.
   - Няня всегда была моей любимицей, - снова заговорила Мари. - Заглянули бы ваши северные служанки в ее платяной шкаф! Сколько у нее всяких нарядов - и шелк и муслин! Даже батистовое платье есть. Я иногда по целым дням отделываю ей какой нибудь чепец, перед тем как взять ее в гости. Она понятия не имеет, что такое плохое обращение. Секли ее не больше одного двух раз за всю жизнь. Кофе и чай она пьет каждый день, и даже с сахаром. Это, конечно, сущее безобразие, но Сен Клер хочет, чтобы слуги у нас были наравне с господами, и они живут в свое удовольствие. Мы их развратили, и отчасти это наша вина, что они такие эгоисты и ведут себя, как избалованные дети. Я уж устала говорить об этом Сен Клеру.
   - А я устал слушать, - сказал Сен Клер, берясь за утреннюю газету.
   Ева, красавица Ева, сидела, устремив на мать не по детски серьезный взгляд своих синих глаз. Потом она тихонько подошла к ней сзади и обняла ее за шею.
   - Что ты, Ева? - спросила Мари.
   - Мама, позволь мне поухаживать за тобой… Ну, хоть одну ночь. Я не буду тебя раздражать и не засну. Я часто не сплю по ночам, лежу и думаю…
   - Что за вздор, Ева! - воскликнула Мари. - Какой ты странный ребенок!
   - Ну позволь, мамочка! - И Ева робко добавила: - Знаешь, няня, должно быть, нездорова, она все время жалуется на головную боль.
   - Вот еще выдумки! Твоя няня не лучше других! Негры все такие: чуть что - голова заболит или палец уколют, - и они уже разохались. Им нельзя потакать, ни в коем случае нельзя! На этот счет я держусь твердых правил. - Она обратилась к мисс Офелии: - Вы сами убедитесь, насколько это необходимо. Позвольте негру хоть раз пожаловаться на какое нибудь пустяковое недомогание, и все кончено - с ним не оберетесь хлопот. Я, например, никогда не жалуюсь на плохое самочувствие. Никто не знает, какие страдания мне приходится испытывать. Но я считаю своим долгом сносить их молча и сношу без единого слова жалобы.
   Мисс Офелия так широко открыла глаза, выслушав это неожиданное заявление, что Сен Клер не выдержал и расхохотался.
   - Стоит мне только намекнуть на свое плохое здоровье, и Сен Клер не находит ничего лучшего, как смеяться надо мной! - тоном мученицы проговорила Мари. - Придет день, когда он пожалеет об этом. - И она прижала платок к глазам.
   Наступило молчание, довольно неловкое. Наконец Сен Клер поднялся, взглянул на часы и сказал, что ему нужно уйти по делам. Ева выскользнула из комнаты следом за ним. Мисс Офелия и Мари остались наедине.
   - Сен Клер всегда такой, - сказала последняя, резким движением отнимая платок от лица, как только преступник, на которого этот платок должен был воздействовать, скрылся из виду. - Он не отдает себе отчета, он не понимает, не может понять, как я страдаю все эти годы!
   Мисс Офелия не знала, что полагается говорить в таких случаях.
   Пока она раздумывала над этим, Мари вытерла слезы, оправила перышки, словно голубка после дождя (если такое сравнение дозволительно), и перешла к беседе на хозяйственные темы, посвящая мисс Офелию в тайны буфетов, кладовых, чуланов, комодов и прочих хранилищ, которыми последняя должна была отныне заведовать. Посвящение это сопровождалось таким количеством советов и наставлений, что у другого человека, менее делового и методичного, давно бы голова пошла кругом.
   - Ну, кажется, я все вам рассказала, - закончила Мари. - Теперь, когда у меня начнутся приступы мигрени, вы прекрасно обойдетесь без моей помощи. Да, вот еще Ева… за ней нужен глаз да глаз.
   - По моему, Ева прекрасная девочка, - сказала мисс Офелия. - Лучше, кажется, и быть не может.
   - Ева очень странный ребенок. У нее столько всяких причуд! Она ни капельки на меня не похожа. - И Мари вздохнула, сожалея о столь прискорбном факте.
   Мисс Офелия подумала: "И слава богу!", - но благоразумно оставила эту мысль при себе.
   - Ева любит общество прислуги. Некоторым детям это даже полезно. Я, например, всегда играла дома с негритятами, и ничего плохого в этом не было. Но Ева держится с ними, как с равными! Я ничего не могу с ней поделать, а Сен Клер, кажется, поощряет ее чудачества. Вообще он потакает всем в доме, кроме собственной жены.
   Мисс Офелия по прежнему хранила глубокое молчание.
   - Прислугу надо держать в строгости, - продолжала Мари. - Я с детства знала, как с ней обращаться. А Ева способна избаловать всех негров без исключения. Что будет, когда она сама станет хозяйкой, просто не представляю! Я не сторонница жестокого обращения с неграми, но они должны знать свое место. Ева не умеет поставить себя с ними. Ей этого никак не втолкуешь. Вы сами слышали - ведь она предлагала дежурить около меня по ночам, чтобы дать няне выспаться. Вот вам пример, на что эта девочка способна, если ее не сдержать вовремя.
   - Ваши негры, как никак, люди, - резко сказала мисс Офелия, - им тоже требуется отдых.
   - Ну разумеется! Но няня всегда найдет время поспать. Я такой сони в жизни не видывала! Она ухитряется дремать сидя, стоя, за шитьем - когда и где угодно. В этом отношении за няню можно не беспокоиться. Но зачем носиться со слугами, будто это какие то тропические цветы или драгоценный фарфор! - И, сказав это, Мари томно опустилась на широкий, весь в мягких подушках диван и протянула руку к изящному хрустальному флакончику с нюхательными солями . - Должна вам признаться, кузина, что мы с Сен Клером часто расходимся во взглядах, - продолжала она жеманным голоском. - Сен Клер никогда не понимал меня, не отдавал мне должного. Я думаю, что это и подорвало мое здоровье.
   Мисс Офелия, которая, подобно всем уроженкам Новой Англии, обладала немалой долей осторожности и больше всего на свете боялась вмешиваться в чужие семейные дела, почувствовала, что сейчас ей именно такая опасность и угрожает. Поэтому она придала своему лицу выражение полной безучастности, вытащила из кармана длинный предлинный чулок, который был у нее всегда наготове против наваждений дьявола, имеющего привычку улавливать людей в свои сети в ту минуту, когда руки у них ничем не заняты, и яростно заработала спицами. Ее плотно сжатые губы говорили яснее ясного: "Вы не вырвете из меня ни одного слова. Я ни во что не желаю вмешиваться". Но Мари это не смутило. Наконец то нашелся человек, с которым можно поговорить, человек, которому следует рассказать все! И, подкрепляя себя время от времени нюхательными солями, она продолжала:
   - Когда мы с Сен Клером поженились, я принесла ему в приданое и капитал и негров, и никто не может лишить меня права распоряжаться моей собственностью. У Сен Клера есть свое имущество, свои слуги, пусть поступает с ними как угодно, но ему этого мало - он вмешивается в мои дела. Я не могу примириться с такими дикими взглядами на жизнь, а уж что касается его отношения к неграм, так это для меня совершенно непонятно. Он с ними больше считается, чем со мной и даже с самим собой. Они вертят им, как хотят, а ему хоть бы что. Ведь у нас в доме их никто не смеет ударить, кроме него самого и меня. А вы понимаете, к чему это приводит? Сен Клер пальцем их не тронет, что бы ни случилось, а я… где уж мне! Разве от меня можно требовать такого напряжения сил? Вы ведь знаете, что такое негры - это дети, настоящие дети.
   - Я, слава богу, понятия о них не имею, - отрезала мисс Офелия.
   - Поживете здесь, будете иметь понятие, и вам это дорого обойдется. Что может быть хуже негров? Они глупые, неблагодарные, беспечные, как дети!
   Откуда только у Мари брались силы, когда она заводила разговор на эту тему! От ее былой томности не осталось и следа.
   - Разве господь не сотворил всех людей одинаковыми? - спросила мисс Офелия:
   - Ну что вы! Такие слова смешно слушать! Негры принадлежат к низшей расе. Сен Клер старается мне внушить, будто няня так же тяжело переживает разлуку с мужем, как переживала бы я, если б нам пришлось жить врозь. Но какое же тут может быть сравнение! Няня неспособна на глубокие чувства, а Сен Клер не желает этого понять. Его послушать, так получается, будто няня любит своих замарашек не меньше, чем я люблю Еву!
   Боясь, как бы не сказать чего нибудь лишнего, мисс Офелия умолкла и быстро заработала спицами, и будь ее собеседница хоть чуточку понаблюдательнее, она поняла бы всю многозначительность этого молчания.
   - Надеюсь, теперь вы понимаете, какой челядью вам придется командовать? Порядка у нас в доме нет, слуги делают все, что им заблагорассудится, и ни в чем не встречают отказа. Я, конечно, стараюсь держать их в узде по мере своих слабых сил и иной раз пускаю в ход плетку, но меня это так утомляет! Вот если б Сен Клер поступал, как все…
   - То есть?
   - То есть посылал бы наших негров в каталажку или куда нибудь еще, где их наказывают плетьми. Другого выхода нет! Вы сами убедитесь, что с такими негодяями, бездельниками нужна строгость и строгость.
   - Старая песня! - сказал Сен Клер, входя в комнату. - Но вы только подумайте, кузина, - с этими словами он лег на кушетку, - мы подаем нашим слугам такой благой пример, а они почему то продолжают бездельничать!
   - Да, на вас, рабовладельцах, лежит огромная ответственность, - сказала мисс Офелия, - и я ни за какие сокровища в мире не согласилась бы стать на ваше место. Невольников надо учить, с ними надо обращаться, как с разумными существами.
   В эту минуту во дворе послышался веселый смех. Сен Клер поднялся с кушетки, отдернул шелковую штору и тоже рассмеялся.
   - Что там такое? - спросила мисс Офелия.
   Во дворе на дерновой скамейке сидел Том; в петлицах его куртки торчали веточки жасмина, а весело смеющаяся Ева надевала ему на шею гирлянду из роз. Сделав свое дело, девочка, словно воробушек, вспорхнула Тому на колени и снова залилась веселым смехом.
   - Какой ты смешной, дядя Том!
   А Том улыбался своей маленькой хозяйке спокойной, доброй улыбкой и был, видимо, не меньше ее доволен всем этим.
   - Огюстен, как вы допускаете подобные вещи! - воскликнула мисс Офелия.
   - А что тут плохого? - удивился Сен Клер.
   - По моему, это просто ужасно!
   - Вот вы какие, северяне! Я не раз замечал, насколько сильно в вас отвращение к неграм. Признайтесь, кузина, что это так! Вы относитесь к ним с брезгливостью, будто перед вами жаба или змея, и в то же время заступаетесь за них. Вас возмущает жестокое обращение с неграми, но иметь с ними дело - нет, об этом вы даже думать не можете! Отправить их куда нибудь с глаз долой, в Африку, а там пусть с ними возятся миссионеры! Ну, скажите, прав я или нет?
   - Да, - задумчиво проговорила мисс Офелия, - пожалуй, вы правы.
   Жизнь Тома складывалась так, что ему как будто не на что было пожаловаться. Ева упросила отца отдать ей нового кучера в полное ее распоряжение, и когда девочку надо было сопровождать на прогулку, Тому разрешалось бросать все другие дела и следовать за мисс Евой. Сен Клер придавал большое значение внешнему виду своих слуг, и Том был одет хоть куда: костюм тонкого сукна, с белоснежными манжетами и воротничком, касторовая шляпа, лакированные сапоги. На конюшне ему почти ничего не приходилось делать, всю работу выполнял его помощник, ибо хозяйка заявила, что она не потерпит, если от ее кучера будет пахнуть лошадьми.
   Однажды в воскресное утро Мари Сен Клер, одетая по праздничному, стояла на веранде, застегивая бриллиантовый браслет. Шелк, кружева, драгоценности - всем этим она собиралась блеснуть в церкви. По воскресеньям Мари проявляла особенное благочестие. Сколько грации, сколько изящества было в этой тонкой фигурке, окутанной, словно облаком, кружевной мантильей! Какая плавность движений! Мари чувствовала себя необычайно элегантной и была в прекрасном расположении духа. Мисс Офелия являла собой полную противоположность ей. Не подумайте, что у мисс Офелии не было такого же роскошного шелкового платья, такой же шали и такого же тонкого носового платка, - нет, контраст создавался ее угловатостью и чопорностью, что особенно резко подчеркивало изящество молодой женщины, стоявшей рядом с ней.
   - Где Ева? - спросила Мари.
   - Она задержалась на лестнице поговорить с няней.
   Послушаем, о чем же Ева разговаривает с няней, стоя на лестнице.
   - Няня, душечка, у тебя опять болит голова?
   - А вы не беспокойтесь, мисс Ева, господь с вами! Ведь у меня теперь голова изо дня в день болит.
   - Я рада, что ты поедешь в церковь, няня! - И девочка обняла ее. - Возьми мой флакон, будешь нюхать дорогой.
   - Ваш золотой флакон с драгоценными камешками? Да что вы, мисс Ева, разве можно!
   - Можно, можно! Тебе он понадобится, а мне нет. Мама всегда нюхает соли, когда у нее болит голова, и тебе тоже полегчает. Ну, сделай мне такое удовольствие, возьми!
   - Чего она только не придумает, моя крошечка! - воскликнула няня.
   А Ева сунула флакон ей за пазуху, расцеловала ее и помчалась вниз по ступенькам.
   - Почему ты задержалась?
   - Я дала няне свой флакон с солями, пусть возьмет его с собой в церковь.
   - Ева! - Мари сердито топнула ногой. - Отдать свой золотой флакон няне! Когда ты наконец поймешь, что можно делать и чего нельзя! Сию же минуту возьми его назад!
   Ева грустно повесила голову и побрела в дом.
   - Мари, оставьте ребенка в покое. Пусть поступает, как хочет, - сказал Сен Клер.
   - Кузен, вы поедете с нами в церковь? - спросила мисс Офелия, круто поворачиваясь к нему.
   - Нет, благодарю вас, не поеду.
   - Сен Клер, вы хоть бы раз в жизни съездили! - сказала Мари. - В вас нет никакого религиозного чувства. Это просто неприлично!
   - Со слугами надо быть приветливой, ровной, Евангелина, - наставляла Мари Сен Клер свою дочь по дороге в церковь, - но обращаться с ними, как с родственниками, как с людьми, равными нам по положению, совершенно непозволительно! Если б няня заболела, неужели ты бы уложила ее к себе в постель?
   - Я бы с удовольствием это сделала, мамочка, - сказала Ева, - потому что тогда мне легче было бы ухаживать за ней, и постель у меня мягче, чем у нее.
   Полное отсутствие у дочери моральных устоев привело Мари в отчаяние.
   - Что мне сделать, чтобы этот ребенок наконец понял меня?
   - Ничего тут не поделаешь, - многозначительно ответила мисс Офелия.
   Ева смутилась и приуныла, но к счастью, дети неспособны задерживаться подолгу на одном впечатлении, и через несколько минут она уже весело смеялась над чем то, глядя в окно кареты.
   - Ну с, чем вас развлекали в церкви? - спросил Сен Клер, когда вся семья собралась за обеденным столом.
   - Проповедь была прекрасная! - ответила Мари. - Вам не мешало бы ее послушать. Проповедник будто повторял все мои мысли!
   - Представляю себе, как это было поучительно! - сказал Сен Клер.
   - Да, он доказывал, что все разграничения в обществе созданы по воле божьей и что различие между высшими и низшими справедливо, ибо одним суждено от рождения повелевать, а другим - повиноваться. Если б вы слышали сегодняшнюю проповедь, вам стало бы ясно, насколько нелепы все возражения против рабства и насколько убедительны все доводы в его защиту, которые приводятся в библии.
   - Нет, увольте! - сказал Сен Клер. - То, о чем вы говорите, я с таким же успехом могу почерпнуть из газет, да еще выкурить при этом сигару, чего в церкви делать не дозволено.
   - Но позвольте, Огюстен, - вмешалась в их разговор мисс Офелия, - разве вы не разделяете взглядов проповедника?
   - Кто, я? Если б меня попросили изложить свое мнение о системе рабства, я бы сказал честно: "Мы владеем рабами и не собираемся отказываться от своих прав, ибо это отвечает нашим интересам, вот и все". Благочестивая болтовня сводится в конце концов к тому же самому. И я надеюсь, что меня поймут.
   - Но все таки, вы считаете рабство злом или нет?
   - Ваша прямолинейность, кузина, просто ужасает меня! Каюсь, я на такое неспособен! - со смехом воскликнул Сен Клер. - Вы лучше представьте себе на минутку, что цена на хлопок почему либо упала раз и навсегда и рабовладение становится для нас обузой. Будьте уверены - соответственно с этим изменится и толкование библейских текстов! Церковь не замедлит прозреть истину, призвав на помощь здравый смысл и ту же библию.
   - Как бы там ни было, - протянула Мари, ложась на кушетку, - а я благодарю судьбу, что родилась в стране, где существует рабовладение. По моему, ничего плохого в нем нет, и я не знаю, как бы мы без него жили.

---

   К вечеру в доме Симеона Хеллидэя начались неторопливые сборы. Рахиль спокойно ходила из комнаты в комнату, отбирая из своих запасов то, что можно было уложить в небольшой баул и дать с собой путникам, которые ночью должны были оставить их дом. Вечерние тени протянулись на восток, багровый шар солнца словно в раздумье медлил на горизонте, засылая свои мягкие желтоватые лучи в маленькую спальню, где сидели Элиза с мужем Джордж держал ребенка на коленях, рука жены лежала в его руке. Лица у них были задумчивые, серьезные, на щеках еще не успели высохнуть слезы.
   - Да, Элиза, - говорил Джордж, - в твоих словах сама правда. Ты лучше, гораздо лучше меня. Я постараюсь сделать по твоему. Постараюсь быть достойным своей свободы.
   - Когда мы попадем в Канаду, - сказала Элиза, - я тоже буду работать. Ведь я умею шить, умею стирать и гладить самое тонкое белье. Вдвоем мы как нибудь перебьемся.
   - Да! Пока мы вместе, нам ничто не страшно. Элиза, если б мои враги знали, какое это счастье иметь семью! Я теперь чувствую себя таким богачом, таким сильным, а ведь нам не на что надеяться, кроме как на собственные руки. Я работал всю свою жизнь, но у меня нет ни цента в кармане, ни клочка земли, ни крыши над головой. И все же я ни на что не жалуюсь, лишь бы нас оставили в покое. Я буду работать и уплачу мистеру Шелби за тебя и сына. А мой хозяин давно окупил все свои расходы на меня. Я ему ничего не должен.
   - Мы еще не избавились от опасности, - напомнила Элиза, - Канада еще далеко.
   - Это верно, но мне уже кажется, что я чувствую ветер свободы у себя на лице, и если б ты знала, сколько у меня теперь сил!
   В соседней комнате послышались голоса, потом в дверь постучали. Элиза вздрогнула и пошла открывать.
   На пороге стоял Симеон Хеллидэй и с ним какой то долговязый рыжий детина, судя по виду - человек хитрый и с большой сметкой.
   - Это наш друг Финеас Флетчер, - представил его Хеллидэй, - он привез кое какие новости, важные для тебя и для твоих спутников, Джордж. Послушай, что он рассказывает.
   - Да, я кое что узнал, - сказал Флетчер. - Иной раз бывает невредно держать ушки на макушке. Нынче ночью заехал я в одну маленькую захолустную гостиницу. Помнишь, Симеон, мы в прошлом году продали там яблоки хозяйке. Она толстая такая, с большими серьгами. Ну вот! С дороги я устал, поужинал поскорее, укрылся буйволовой шкурой и прилег на мешках в углу, покуда мне готовили постель. И что вы думаете? Заснул крепким сном!
   - А ушки на макушке, Финеас? - спокойно спросил Симеон.
   - Нет, часа два я спал как убитый, уж очень умаялся, а потом приоткрыл глаза и вижу - сидит за столом компания, винцо попивает. Дай ка, думаю, послушаю, о чем у них беседа идет. Один и говорит: "Они здесь неподалеку, в ближайшем поселке". Вот тут то я и навострил уши и вскорости понял, что речь идет о нас, о квакерах. Мало помалу они выложили все свои планы и намерения. Молодого мулата, видите ли, надо отправить в Кентукки, к хозяину, который так его проучит, что это и у других рабов отобьет охоту бегать. Его жену двое из этой компании отвезут в Новый Орлеан на рынок и продадут за тысячу шестьсот - тысячу восемьсот долларов, а ребенком завладеет торговец, который его купил. Джима со старухой тоже вернут хозяину в Кентукки. Все это они собираются обделать с помощью двух полисменов из соседнего городка, причем женщину сначала потащат в суд, и там один из этих молодцов, плюгавый такой, зато самый речистый, присягнет, что она принадлежит ему. Они прекрасно знают, какой дорогой мы поедем, и собираются напасть на нас вшестером, а то и больше. Так вот, что же нам теперь делать?
   Группа, молча слушавшая Финеаса, поистине была достойна кисти художника. Рахиль Хеллидэй бросила месить тесто и в ужасе воздела кверху белые от муки руки. Симеон стоял, глубоко задумавшись. Элиза обняла мужа и не отрывала глаз от его лица. Джордж стиснул кулаки, глаза у него горели недобрым огнем, но чего же можно ждать от человека, который узнал, что его жену собираются продать с аукциона, а сына - отдать работорговцу, и все с благословения законов этой "богоспасаемой" страны!
   - Что же нам теперь делать, Джордж? - прошептала Элиза.
   - Я знаю, что мне делать, - сказал Джордж и, выйдя в соседнюю комнату, стал осматривать свои пистолеты.
   - Э э, Симеон! - Финеас мотнул головой в сторону Джорджа. - Видишь, к чему дело клонится?
   - Вижу, - вздохнул тот. - Молю бога, чтобы до этого не дошло.
   - Я никого не хочу впутывать в свои дела, - сказал Джордж. - Дайте мне тележку, укажите дорогу, и мы одни доедем до следующей станции. Джим - силач, храбрец, меня тоже никто не назовет трусом…
   - Это все хорошо, друг, - перебил его Финеас, - но без провожатого тебе не обойтись. Подраться ты сможешь, в этом мы не сомневаемся, а что касается дороги - положись лучше на меня.
   - Я не хочу, чтобы у вас были неприятности, - сказал Джордж.
   - Неприятности? - повторил Финеас, и в глазах у него мелькнул лукавый огонек. - А ты меня заранее уведоми, когда они начнутся, эти неприятности.
   - Финеас человек умный, бывалый, - сказал Симеон. - Послушайся его и… - ласково тронув Джорджа за плечо, он показал на пистолеты, - и не торопись пускать это в ход. Молодая кровь горяча.
   - Я не стану нападать первым, - сказал Джордж. - Я прошу только одного: чтобы эта страна отпустила меня с миром. Но… - Он замолчал, сдвинув брови, и лицо его передернулось. - В Новом Орлеане продали на рынке мою сестру, теперь и жену мою ждет та же участь. Неужели же я покорюсь этому? Нет! Я буду бороться за жену и сына до последнего вздоха! И кто из вас осудит меня?
   - Тебя никто не осудит, Джордж. Ты повинуешься голосу сердца и крови, - сказал Симеон.
   - Так давайте же трогаться в путь, надо торопиться!
   - Я поднялся ни свет ни заря и лошадей не жалел. Думаю, что часа два три у нас есть в запасе, если эти молодцы выедут, как собирались. Во всяком случае, засветло ехать опасно, надо ждать темноты. В поселках, через которые нам придется проезжать, есть дрянные люди. Чего доброго, привяжутся с расспросами. Уж лучше здесь задержаться часа на два, чем в дороге. Я сейчас сбегаю к Майклу Кроссу, скажу, чтобы выезжали немного погодя после нас. Он, если увидит погоню, предупредит. Конь у него добрый, другого такого коня ни у кого нет. Джиму со старухой тоже надо сказать, чтобы собирались, а заодно я и лошадей достану. Время у нас есть, успеем добраться до места без всякой помехи. Так что не беспокойся, друг Джордж. Мне не в первый раз выручать таких, как ты. - И с этими словами Финеас вышел.
   - Финеас - стреляный воробей, - сказал Симеон. - Можешь на него положиться, Джордж, он все сделает, что нужно.
   - Я только одного боюсь: как бы вас не подвести.
   - Сделай мне такое одолжение, друг мой, не говори больше об этом! Мы не можем поступать иначе - так велит нам совесть… Мать, - обратился он к Рахили, - а ты поторапливайся - не отпускать же нам гостей голодными!
   И пока Рахиль и дети пекли пирог, жарили курицу, свинину и тому подобную снедь, Джордж и Элиза сидели, обнявшись, в своей маленькой комнатке и говорили так, как могут говорить муж и жена, когда они знают, что им угрожает разлука на всю жизнь.
   - Элиза, - говорил Джордж, - люди, у которых есть друзья, дом, земля, деньги, не могут любить друг друга сильнее, чем любим мы с тобой. Ведь у нас больше ничего нет. Меня любили мать и сестра, обе несчастные, истерзанные горем. Я помню Эмили в то утро, когда работорговец должен был увезти ее. Она прокралась ко мне тайком и сказала: "Бедный Джордж, последний твой друг уходит от тебя! Что с тобой станет?" Я обнял ее, заплакал, и она тоже заплакала. И это были последние ласковые слова, которые мне пришлось услышать. За десять лет, что протекли с тех пор, сердце мое очерствело, высохло, но потом я встретил тебя, и твоя любовь дала мне новую жизнь. С тех пор я стал другим человеком. И теперь, Элиза, я буду отстаивать тебя до последней капли крови. Тот, кто захочет отнять у меня жену, должен будет переступить через мой труп.
   - Господи, сжалься над нами! - рыдая, проговорила Элиза. - Дай нам уйти вместе из этой страны - больше мы ничего не просим!
   Вошла Рахиль и, ласково взяв Элизу за руку, повела ее ужинать. Когда все уселись за стол, в дверь негромко постучали. Появилась Руфь.
   - Я на минутку, - сказала она. - Принесла чулки мальчику. Вот смотрите - три пары, теплые, шерстяные. Ведь в Канаде холодно. А вам не страшно ехать? - Руфь подошла к Элизе, горячо пожала ей руку и сунула Гарри мятный пряник. - Я ему много напекла таких пряников, - сказала она, вытаскивая из кармана целый пакет. - Дети любят сласти.
   - Спасибо вам! Какая вы добрая!
   - Руфь, садись поужинай с нами, - сказала Рахиль.
   - Нет, никак не могу. Я оставила на попечение Джона ребенка и пирожки. Разве мне можно задерживаться? Пирожки у него сгорят, а малыш непременно объестся сахаром. Прощайте, Элиза, прощайте, Джордж! Счастливого пути! - И с этими словами Руфь упорхнула.
   Вскоре после ужина к двери подъехал большой крытый фургон. Ночь была безоблачная, звездная. Финеас спрыгнул с передка в ожидании своих пассажиров. Джордж появился на крыльце вместе с Элизой, неся на руках ребенка. Шаг у него был твердый, взгляд смелый, решительный. Следом за ними вышли Рахиль и Симеон.
   - Сойдите на минуточку, - обратился Финеас к тем, кто сидел в фургоне. - Я сначала устрою женщин и ребенка.
   - Финеас, возьми вот эти две шкуры, - сказала Рахиль. - Уложи их там поудобнее. Ведь ехать придется всю ночь.
   Джим вылез из фургона и заботливо высадил свою старуху мать, которая цеплялась за него, испуганно озираясь по сторонам, словно погоня вот вот должна была нагрянуть.
   - Джим, пистолеты у тебя заряжены? - тихо спросил Джордж.
   - Заряжены, - ответил Джим.
   - Ты твердо знаешь, что тебе надо делать, если нас настигнут?
   - Сомневаться не приходится, - сказал Джим, с глубоким вздохом расправляя свои могучие плечи. - Неужто я расстанусь с матерью во второй раз?
   Пока они говорили между собой, Элиза успела проститься со своим добрым другом Рахилью Хеллидэй и, забравшись с помощью Симеона в фургон, села вместе с Гарри в самую его глубь на буйволовые шкуры. Следом за ней усадили старуху; Джим и Джордж поместились на деревянном сиденье лицом к ним, а Финеас вскочил на передок.
   - В добрый час, друзья! - крикнул Симеон.
   - Да благословит вас бог! - хором ответили ему путники.
   Фургон тронулся, громыхая колесами по подмерзшей дороге. Грохот и тряска не располагали к разговору, и наши беглецы молча ехали темными перелесками, широкими голыми полями, поднимались на холмы, спускались в долины. Часы бежали один за другим. Ребенок вскоре заснул у матери на коленях, несчастная старуха мало помалу успокоилась, и даже Элиза забыла о своих страхах и закрыла в дремоте глаза. Один Финеас был бодр по прежнему и коротал время, насвистывая какую то веселую песенку.
   Но часов около трех Джордж уловил вдали быстрое цоканье подков и тронул Финеаса за локоть. Тот остановил лошадей, прислушался и сказал:
   - Это Майкл, его лошадь так скачет.
   Джордж и Джим, не раздумывая, выскочили из фургона и замерли в напряженном молчании. Цоканье приближалось с каждой минутой. И наконец на вершине холма они увидели всадника.
   - Так и есть, он! - сказал Финеас и крикнул: - Майкл!
   - Это ты, Финеас?
   - Я! Ну, что скажешь - догоняют?
   - Совсем близко. Человек восемь десять, пьяные, горланят, злющие, как волки.
   И не успел он договорить, как ветер донес издали еле слышный топот мчащихся во весь опор лошадей.
   - Садись, живо! - крикнул Финеас. - Если уж вы решили драться, так надо отъехать подальше.
   Джордж и Джим в мгновенье ока очутились на своих местах. Финеас стегнул лошадей, и фургон в сопровождении Майкла загрохотал по дороге, подскакивая на кочках. Погоня приближалась. Женщины услышали ее и, выглянув из фургона, увидели вдали, на гребне холма, группу всадников, которая четко вырисовывалась на фоне розовеющего неба. Через несколько минут преследователи, очевидно, разглядели фургон с белым брезентовым верхом, и беглецы услышали их торжествующие крики. Элиза, почти теряя сознание, припала к ребенку, старуха с громкими стонами бормотала слова молитв, а Джордж и Джим сжимали в руках пистолеты. Погоня была уже совсем близко. И вдруг фургон круто свернул к подножию отвесной скалы, которая одиноко возвышалась над длинной каменистой грядой, чернея на светлеющем небе. Финеас с давних пор знал это место и спешил добраться до него в надежде, что здесь беглецы найдут спасение.
   - Вылезайте! - крикнул он, разом осаживая лошадей и соскакивая на землю. - Все за мной вон на ту скалу. Майкл, привяжи своего коня к фургону, мчись к Амарии, пусть он со своими ребятами гонит сюда - побеседовать с этими молодчиками.
   Фургон опустел мгновенно.
   - Помогайте женщинам! - командовал Финеас, хватая на руки Гарри. - И бегите, бегите что есть сил!
   Уговаривать их не пришлось. Быстрее, чем это можно передать словами, беглецы перелезли через изгородь и бросились к тропинке. Майкл спрыгнул с седла, привязал повод своего коня к задку фургона и пустил лошадей вскачь.
   - За мной! - крикнул Финеас, когда при слабом свете тускнеющих звезд перед ними обозначилась тропинка, поднимавшаяся между скал.
   С ребенком на руках Финеас прыгал с камня на камень, словно горный козел. Джим бежал следом за ним, неся на спине старуху мать, Джордж и Элиза не отставали от них. Верховые с криками и бранью подскакали к изгороди и спешились. Но беглецы были уже у самой вершины каменистой гряды. Отсюда тропинка шла узким ущельем. Они двигались поодиночке, и вдруг перед ними открылась расселина шириной по меньшей мере в три фуга. Финеас легко перепрыгнул через нее и опустил Гарри на поросшую кудрявым белым мхом плоскую вершину скалы.
   - За мной! - повторил он. - Прыгайте, кому жизнь дорога!
   И все, один за другим, перепрыгнули через расселину. Глыбы камней, окаймлявших площадку, скрыли их с головой.
   - Ну, вот и добрались! - сказал Финеас, заглядывая вниз на карабкающихся по тропинке преследователей. - Они хотят изловить нас, ну что ж, посмотрим, что из этою выйдет. Тем, кто сунется сюда, придется идти гуськом между вот этими двумя скалами, и они будут у вас на прицеле, друзья. Видите?
   - Вижу, - сказал Джордж, - и поскольку речь идет о нашей судьбе, мы и схватимся с ними, а вы не вмешивайтесь.
   - Схватывайся, Джордж, сколько твоей душе угодно, - сказал Финеас, - но ведь полюбоваться на вашу драку не возбраняется? Смотри, они, видно, держат между собой совет, поглядывая сюда, точно куры на нашест. Ты бы лучше предупредил этих молодцев повежливее, что их здесь ждет.
   Группа на тропинке, ясно различимая теперь, при свете утренней зари, состояла из наших старых знакомцев - Тома Локкера и Мэркса, двух полисменов и нескольких забулдыг, которых нанимают за бутылку спиртного на веселую охоту за неграми.
   - Ну, Том, теперь твои черномазые не улизнут, - послышалось снизу.
   - Я видел, как они туда карабкались, - сказал Том. - Вот по этой тропинке. Ну, пошли! Оттуда, небось, не спрыгнешь. Мы их всех переловим.
   - А что, если они будут стрелять из за камней? - сказал Мэркс. - Это ведь грозит неприятностями.
   - Гм! - хмыкнул Локкер. - Мэркс только о своей шкуре и думает. Не бойся! У этих негров, должно быть, душа в пятки ушла от страха.
   - Почему бы мне и не думать о своей шкуре? - сказал Мэркс. - Это лучшее, что у меня есть. А дерутся они иной раз, как черти.
   В эту минуту Джордж появился на вершине скалы и заговорил спокойно и отчетливо:
   - Джентльмены, кто вы такие и что вам нужно?
   - Нам нужны беглые негры, - сказал Том Локкер. - А именно: Джордж Гаррис, Элиза Гаррис, их сын, Джим Селден и старуха негритянка. Мы не одни, а с полисменами, и у нас есть ордер на арест. Слышал? Ты, наверно, и есть Джордж Гаррис, невольник мистера Гарриса из округа Шелби, штат Кентукки?
   - Да, я Джордж Гаррис, и некий мистер Гаррис из штата Кентукки действительно считал меня своей собственностью. Но теперь я свободный человек, стою на свободной земле, и со мной здесь моя жена и мой ребенок. Джим с матерью тоже здесь. При нас оружие, и мы будем защищаться. Поднимитесь сюда, если сможете, но предупреждаю вас: первый, кто приблизится к нам на расстояние выстрела, получит пулю, и мы перестреляем вас всех до одного.
   - Брось, брось, голубчик! - сказал толстый, коротконогий полисмен, выступая вперед и громко сморкаясь. - Не годится так разговаривать. Мы блюстители порядка. На нашей стороне закон, власть и тому подобное, так что советую тебе не тянуть и сдаваться сразу.
   - Я прекрасно понимаю, что закон и власть на вашей стороне, - с горечью воскликнул Джордж. - Вы намереваетесь продать мою жену на новоорлеанском невольничьем рынке, моего сына посадить, как теленка, в загон, а мать Джима отошлете хозяину, который бил ее, издевался над ней, вымещая на старухе свою злобу, потому что не мог добраться до ее сына. Вы хотите, чтобы мы с Джимом покорились тем, кого вы называете нашими господами, и претерпели от них муки. Что ж, таков закон! Но попробуйте возьмите нас! Мы не признаем ваших законов, мы отказываемся от вашей страны. Мы свободные люди и будем отстаивать свою свободу до последней капли крови!
   Провозглашая эту декларацию независимости, Джордж стоял у всех на виду. Заря бросала розовые отблески на смуглое лицо молодого мулата, отчаяние и горечь зажгли огнем его темные глаза.
   Горделивая осанка, взгляд и голос Джорджа, видимо, произвели впечатление на стоявших внизу, ибо они замолчали. Отвага и решительность действуют даже на самые грубые натуры. Один только Мэркс остался верен себе. Он не спеша взвел курок и выстрелил в Джорджа.
   - В Кентукки за него заплатят одинаково - что за мертвого, что за живого, - хладнокровно сказал он, вытирая пистолет о рукав.
   Джордж отпрянул назад, Элиза вскрикнула. Пуля пролетела на волосок от них обоих и угодила в ствол дерева.
   - Ничего, Элиза, - быстро проговорил Джордж.
   - Уж если ты хочешь разглагольствовать, стань так, чтобы тебя не видели! - проворчал Финеас. - С кем ты имеешь дело? С подлецами.
   - Ну, Джим, - сказал Джордж, - проверь пистолеты и держи тропинку под прицелом. В первого, кто на ней покажется, стреляю я, во второго - ты, и так далее. По два выстрела на одного тратить нельзя.
   - А если ты промахнешься?
   - Не промахнусь, - спокойно сказал Джордж.
   - Вот это я понимаю - характер! - пробормотал Финеас.
   После того как Мэркс выстрелил, внизу наступило некоторое замешательство.
   - Кажется, попал, - проговорил кто то из его подручных. - Мне послышалось, будто крикнули.
   - Ну, я полезу, - сказал Том Локкер. - Негров я никогда не боялся и сейчас не испугаюсь. Кто за мной? - И он стал карабкаться вверх по камням.
   Джордж ясно слышал эти слова. Он вынул из за пояса пистолет и прицелился в ожидании первой мишени.
   Какой то смельчак полез на скалу следом за Локкером и показал пример остальным. Прошла минута, и на самом краю расселины выросла грузная фигура Тома.
   Джордж выстрелил. Пуля попала Тому в бедро, но он не хотел отступать и, взревев, словно бешеный бык, перепрыгнул через расселину.
   - Тебя сюда не звали, приятель, - сказал Финеас, быстро подавшись вперед и толкая его своими длинными руками.
   И Локкер полетел в пропасть сквозь кусты, деревья, по острым камням. Падение с высоты тридцати футов кончилось бы для него плохо, но он зацепился одеждой за ветку большого дерева и только благодаря этому и уцелел.
   - Помилуй нас бог, да это сущие дьяволы! - крикнул Мэркс и со всех ног бросился вниз, проявляя при спуске гораздо большую прыткость, чем при подъеме.
   Остальные, в том числе и окончательно запыхавшийся толстяк полисмен, гурьбой устремились за ним.
   - Знаете что, ребята, - сказал Мэркс, - вы обойдите кругом и подберите Тома, а я поеду за подмогой.
   И, не обращая внимания на крики и улюлюканье своих товарищей, он вскочил в седло и был таков.
   - Вот прохвост бесстыжий! - возмутился один из полисменов. - Мы сюда по его же милости приехали, а он дал тягу и бросил нас!
   - Все таки того подобрать надо, - сказал другой. - Хотя, по правде говоря, мне все равно, жив он или подох.
   Прислушиваясь к стонам и ругани Локкера, они добрались до него сквозь густые заросли кустарника, поваленные деревья и обломки скал.
   - Ты что так кричишь, Том? Сильно тебя ранило? - спросил один из них.
   - Ох, не знаю… Будь он проклят, этот квакер! Что же вы стали! Поднимите меня!
   Поверженного героя подняли с большим трудом и повели под руки к лошадям.
   - Помогите мне добраться до гостиницы. Кровь так и хлещет… дайте платок, что ли… перевязать рану.
   Выглянув из за скалы, Джордж увидел, что полисмены стараются посадить Локкера в седло. После двух трех неудачных попыток тот зашатался и тяжело рухнул на землю.
   - Неужели умер? - воскликнула Элиза, которая вместе со всеми наблюдала за тем, что делалось внизу.
   - Ну что ж, и поделом ему, - сказал Финеас. - Смотрите! Да они, кажется, решили его бросить!
   И в самом деле, постояв несколько минут в нерешительности и посовещавшись между собой, подручные Локкера и Мэркса вскочили на лошадей и ускакали. Как только они скрылись из виду, Финеас заторопился.
   - Я послал Майкла за подмогой, - сказал он. - Надо выйти ему навстречу. В такой ранний час его никто не задержит. Поскорее бы он вернулся! Ведь нам остались сущие пустяки - каких нибудь две мили. Будь дорога немного получше, они бы нас ни за что не догнали.
   Спустившись вниз, к изгороди, беглецы увидели вдали свой фургон и несколько верховых.
   - Ну, вот и Майкл, а с ним Амария и Стивен! - радостно воскликнул Финеас. - Теперь наше дело в шляпе!
   - Подождите, - сказала Элиза. - Надо помочь этому несчастному. Слышите, как он стонет?
   - Давайте донесем его до фургона, - предложил Джордж.
   - А потом что же - прикажете выхаживать его? Недурно! Впрочем, дело ваше. Только давайте сначала посмотрим, что с ним. - Финеас опустился на колени рядом с раненым и стал внимательно осматривать его.
   - Мэркс! - еле внятно проговорил Том. - Это ты, Мэркс?
   - Нет, приятель, это не Мэркс, - сказал Финеас. - Станет он о тебе заботиться! Ему лишь бы свою шкуру спасти. Твой Мэркс давно улепетнул.
   - Ну, теперь мне конец, - пробормотал Том. - Собака… Бросил меня на верную смерть. Мать всегда мне пророчила, что так оно и будет.
   - Ах ты, господи! У него, у горемыки, мать еще жива! - жалобно проговорила старуха негритянка. - Ну, как ему не посочувствовать!
   - Тихо, тихо, приятель, не рычи, не лязгай зубами, - сказал Финеас, когда Локкер сморщился и оттолкнул его руку. - Если кровь не остановить, плохо будет твое дело. - И он принялся мастерить ему повязку из носовых платков, собранных у всех по карманам.
   - Это ты меня столкнул вниз? - слабым голосом проговорил Том.
   - Я. А спросишь зачем? Затем, чтобы ты сам нас не столкнул, - ответил Финеас. - Стой! Дай наложить повязку. Мы народ не злопамятный, ничего плохого тебе не сделаем. Отвезем к добрым людям, они за тобой ходить будут лучше родной матери.
   Том охнул и закрыл глаза.
   Тем временем подоспел фургон. Сиденья из него вынули, буйволовые шкуры сложили к одному краю, и четверо мужчин с трудом подняли грузного Тома. Он был уже без сознания. Сердобольная старушка села рядом с ним. Джим и Элиза примостились тут же.
   - Тяжелая у него рана? - спросил Джордж, вскакивая на передок рядом с Финеасом.
   - Слов нет, глубокая, и растрясло его порядком, пока он валился вниз. Обессилел совсем от потери крови. Да ничего, поправится. Может, это ему на пользу пойдет. Научится уму разуму.
   - Куда же мы с ним денемся?
   - Отвезем к Амарии. Там у него есть старушка, по имени Доркас, - великая мастерица за больными ходить.
   Примерно через час усталые путешественники подъехали к чистенькой ферме, где их ожидал сытный завтрак. Тома Локкера бережно уложили в такую опрятную и мягкую постель, какой ему, вероятно, за всю свою жизнь не приходилось видеть. Рану промыли, перевязали, и он лежал, глядя сквозь полузакрытые веки на белые занавески и на людей, которые бесшумно двигались около его кровати.

---

   Бережливость не принадлежала к числу добродетелей Сен Клера. До сих пор все закупки для дома делал Адольф, который не уступал хозяину в расточительности, и деньги текли у них между пальцев с необычайной быстротой. Том, привыкший беречь хозяйское добро, как свое собственное, огорчался, видя такое мотовство, и иной раз осторожно высказывал то, что он думает по этому поводу.
   На первых порах к Тому лишь изредка обращались с какими нибудь поручениями, но, выполняя их, новый слуга проявил столько здравого смысла и деловитости, что Сен Клер вскоре переложил на него все хозяйственные заботы.
   - Нет, нет, Адольф, - сказал он однажды своему лакею, когда тот начал жаловаться, что власть ускользает из его рук, - оставь Тома в покое. У тебя на уме только твои прихоти, а Том человек бережливый. Мы с тобой должны поручить кому то свои денежные дела, иначе нас ждет разорение.
   Пользуясь неограниченным доверием хозяина, который давал ему деньги не глядя и совал сдачу в карман не считая, Том вполне мог бы плутовать, и только душевная чистота удерживала его от такого искушения.
   Но разве можно сравнить заботы, выпавшие на долю Тома, с теми бесчисленными огорчениями, которые испытывала мисс Офелия, взявшись вести хозяйство джентльмена южанина! У ленивой, ребячливо беззаботной Мари Сен Клер слуги были точно такие же. В разговоре с кузиной она дала правдивое описание царившего в доме беспорядка, хоть и неверно указала его виновников.
   Приступая впервые к своим обязанностям, мисс Офелия поднялась в четыре часа утра, сама убрала комнату, как это было у нее заведено, к немалому удивлению здешних горничных, и приготовилась к сокрушительной атаке на буфеты и чуланы, ключи от которых были вручены ей.
   Кладовая, бельевые шкафы, горки с фарфором, кухня, погреб - все это подверглось самому тщательному осмотру. Сколько сокровенных тайн выплыло в тот день на свет божий, к немалой тревоге некоторых обитателей дома, захвативших власть на кухне и в комнатах, и как там перемывались косточки "этим дамам северянкам"!
   Главная повариха Дина, до сих пор безраздельно повелевавшая в своих владениях, выходила из себя, видя во всем этом нарушение ее прав.
   Справедливость требует, чтобы мы возможно полнее описали читателю эту яркую личность. Она была прирожденная кулинарка, так же как и тетушка Хлоя, но деятельность последней протекала в весьма хозяйственном доме, где знали, что такое порядок, а Дина руководствовалась во всех своих поступках только вдохновением и, подобно всем гениальным натурам, отличалась крайней самоуверенностью, упрямством, а следовательно, и способностью заблуждаться.
   Логика и здравый смысл не существовали для Дины. Она никого не признавала, полагаясь исключительно на собственное чутье. Никакими доводами, никакими уговорами нельзя было сбить эту женщину с раз избранного ею пути или хотя бы добиться от нее малейшей уступки. Так было и при старой хозяйке, матери Мари, а сама "мисс Мари", как называла Дина свою теперешнюю госпожу даже после ее замужества, предпочитала подчиняться поварихе и не оспаривать ее власти.
   По части измышления всяческих отговорок Дина была непревзойденной мастерицей. Она твердо верила, что. Повариха ошибаться не может, и хранила свою репутацию незапятнанной, ибо на кухне у южан всегда найдутся головы и плечи, на которые удобно свалить любую вину, любой проступок. Если какое нибудь блюдо в обеденном меню не удавалось, она находила по меньшей мере пятьдесят причин для этого и соответствующее количество виноватых, которым и воздавала по заслугам.
   Но такие неудачи случались у Дины редко. Хотя сплошь и рядом она делала все шиворот навыворот, не сообразуясь ни с временем, ни с местом, хотя кухня у нее обычно выглядела так, словно по ней только что пронесся ураган, хотя для каждой кастрюли, каждой ложки тут имелось столько мест, сколько дней в году, все же, если у вас хватало терпения выждать, когда Дина разрешит подавать на стол, вы вознаграждались такой трапезой, которая могла бы усладить самый изощренный вкус.
   Вот вам, дорогой читатель, предварительные сведения о поварихе Сен Клера, а сейчас вы увидите ее воочию.
   Пришла пора начинать неспешные приготовления к обеду Дина, всегда уделявшая немало времени размышлениям и отдыху и любившая устраиваться с удобством, сидела в кухне на полу, попыхивая коротенькой трубочкой, в которой она находила и усладу и неисчерпаемый источник вдохновения.
   Вокруг нее разместились кружком негритята, коими изобилует каждый богатый дом на Юге. Они лущили горох, чистили картофель, щипали птицу, а Дина, отрываясь время от времени от своих размышлений, угощала их затрещинами или стукала по голове мешалкой, которая лежала около нее наготове.
   Закончив ревизию всего дома, мисс Офелия появилась наконец и на кухне. До Дины уже дошли слухи о предстоящих переменах в хозяйстве, и, решив занять оборонительную позицию, она готовилась противодействовать всем новшествам твердо, но втихомолку, не вступая в открытую борьбу.
   Просторная кухня была вымощена кирпичом; одну ее стену занимал большой старинный очаг, который Дина, несмотря на все уговоры Сен Клера, упорно отказывалась сменить на более современную плиту.
   Приехав в Новый Орлеан с севера, Сен Клер хотел оборудовать свою кухню по образцу дядиной, которая пленила его идеальным порядком и чистотой. Льстя себя надеждой, что Дина наладит такой же порядок в своих владениях, он накупил посудных шкафов, ларей и всяких других предметов кухонного обихода. Увы! С тем же успехом он мог бы предоставить все это в распоряжение белки или сороки. Чем больше шкафов и ларей было у Дины, тем больше находила она в них места для тряпок, гребенок, стоптанной обуви, лент, отслуживших свой век искусственных цветов и тому подобного хлама, который был для нее дороже всех сокровищ мира.
   Когда мисс Офелия вошла на кухню, Дина не тронулась с места и продолжала курить, делая вид, что наблюдает за своими помощниками, а на самом деле украдкой поглядывая на новую домоправительницу.
   Мисс Офелия выдвинула нижний ящик кухонного шкафа.
   - Что ты здесь держишь, Дина? - спросила она.
   - Да все, что придется, миссис, - последовал ответ.
   Так оно и было в действительности. Мисс Офелия извлекла из ящика тончайшую камчатную скатерть, всю в кровяных пятнах.
   - Дина, что это! Неужели ты заворачиваешь мясо в такую красивую скатерть?
   - Господь с вами, миссис, разве это можно? Просто не было под руками полотенца, вот я и завернула в скатерть, а потом отложила ее в стирку.
   "Бестолковщина какая!" - мысленно проговорила мисс Офелия, продолжая рыться в ящике и постепенно извлекая оттуда терку с мускатными орехами, молитвенник, два грязных носовых платка, моток пряжи, вязанье, пачку табаку и трубку, несколько печений, два позолоченных фарфоровых блюдечка с помадой, пару старых башмаков, узелок с мелкими луковицами, полдюжины салфеток камчатого полотна, суровое посудное полотенце, штопальные иголки и груду разорванных пакетов, из которых посыпались сушеные ароматические травы.
   - Дина, где ты держишь мускатные орехи? - спросила мисс Офелия, всеми силами стараясь сдержать негодование.
   - Да где придется, миссис: в комоде, а еще вон в той разбитой чашке.
   - И в терке? - сказала мисс Офелия, высыпая орехи на ладонь.
   - Ох, верно! Это я их сегодня утром туда положила. Люблю, чтобы все было под руками. Эй, Джек! Опять бездельничаешь? Смотри у меня! И Дина стукнула Джека мешалкой.
   - А это что? - мисс Офелия показала ей блюдечко с помадой.
   - Как "что"? Мазь для волос. Это тоже всегда должно быть под руками.
   - И ты выложила ее в такое блюдечко?
   - Второпях куда только не выложишь! Я как раз сегодня думала - надо найти какую нибудь другую посуду.
   - А зачем здесь камчатые салфетки?
   - Я их собрала в стирку.
   - Неужели у тебя нет другого места для грязного белья?
   - Как же, есть! Мистер Сен Клер купил для белья вот этот ларь, а я приспособилась месить на нем тесто и кое какие вещи на него ставлю. Ну, как же тут крышку открывать? Ведь неудобно!
   - Тесто можно месить на столе.
   - Ох, что вы, миссис! Да разве на нем мало грязной посуды? Туда и не приткнешься.
   - Посуду надо мыть и убирать на место.
   - Мыть? - возопила Дина, забыв о почтительности. - А что вы понимаете в нашем деле! Когда же у меня господа за стол сядут, если я буду все утро мыть посуду? Мисс Мари никогда от меня не требовала, чтобы я с посудой возилась.
   - Ну хорошо, а лук как сюда попал?
   - Ох, боже, ты мой, вот он где! А я то его ищу! У нас сегодня будет тушеная баранина, это у меня к ней припасено. Завернула его в тряпочку, да и запамятовала.
   Мисс Офелия приподняла дырявые пакетики с ароматическими травами.
   - Сделайте мне такое одолжение, миссис, не трогайте их. У меня так все положено, чтобы сразу можно было найти, - твердо сказала Дина.
   - А почему они рваные?
   - Так удобнее, разворачивать не надо - само сыплется.
   - Но ведь ящик полон мусора!
   - Да вы, миссис, так все переворошили, что ничего в этом удивительного нет. Вон сколько просыпали! - проворчала Дина, подходя к шкафу. - Пошли бы вы, миссис, к себе наверх, подождали бы, пока у меня будет уборка. Я не могу, когда господа во все вмешиваются. Сэм! Ты зачем сунул ребенку сахарницу? Вот я тебе задам сейчас!
   - Я наведу порядок в кухне раз и навсегда, Дина, и будь добра его поддерживать.
   - Бог с вами, мисс Фели! Да разве это господское дело! Я еще не видывала, чтобы леди возились на кухне. Наша старая госпожа и мисс Мари ко мне и не заглядывали.
   Дина возмущенно заходила по кухне, а мисс Офелия тем временем пересмотрела посуду, ссыпала сахар из десяти сахарниц в одну, отобрала в стирку скатерти, полотенца, салфетки, собственноручно перемыла и вытерла грязную посуду - и все это с такой ловкостью и быстротой, что повариха только диву давалась, на нее глядя.
   - Господи боже! Да если у них на севере все леди такие, грош им цена! - объявила Дина кое кому из своих приближенных, удостоверившись предварительно, что никто другой ее не услышит. - Придет время, я сама уберусь, а господам сюда соваться нечего, после них ни одной вещи не найдешь.
   Надо отдать Дине справедливость: время от времени на нее вдруг нападала такая любовь к чистоте, что она выворачивала содержимое всех ящиков и ларей прямо на пол, только усугубляя этим общий беспорядок, потом закуривала трубочку, не спеша обозревала свои владения и сажала мелюзгу за чистку оловянной посуды, отчего на кухне в продолжение нескольких часов творилось нечто невообразимое. Когда же посуда была вычищена, столы выскоблены, а мелочь рассована по углам и другим потайным местечкам, Дина надевала нарядное платье, накручивала на голову тюрбан, подвязывала чистый передник и выпроваживала своих подручных из кухни, чтобы они не нарушали ее благолепия.
   Эти периодические припадки чистоплотности причиняли немало неудобств, ибо во время их Дина так тряслась над своими сверкающими кастрюлями, что не позволяла пользоваться ими, во всяком случае до тех пор, пока пыл ее не остывал.
   За несколько дней мисс Офелия произвела полный переворот в доме, но там, где дело касалось прислуги, все ее труды шли прахом - с ней она ничего не могла поделать.
   Как то под вечер, когда мисс Офелия была на кухне, кто то из негритят крикнул:
   - Смотрите, Прю идет! Вечно она бормочет себе под нос!
   Высокая, костлявая негритянка, появившаяся в дверях, несла на голове корзину с сухарями и горячими булками.
   - А, опять к нам пожаловала! - сказала Дина.
   Лицо у Прю было хмурое, голос хриплый, ворчливый. Она поставила корзинку на пол, опустилась рядом с ней на корточки, уперлась локтями в колени и пробормотала:
   - Ох! И когда только меня господь приберет!
   - Почему ты так говоришь? - спросила ее мисс Офелия.
   - Довольно, намучилась я! - ответила Прю, не поднимая глаз.
   - А кто тебе велит пьянствовать и буянить? - сказала щеголиха горничная, тряхнув коралловыми серьгами.
   Старуха бросила на нее угрюмый взгляд.
   - Не зарекайся, может, сама тем же кончишь. Вот тогда я порадуюсь, глядя, как ты будешь заливать горе вином.
   - Ну ка, Прю, покажи свой товар, - сказала Дина. - Может, миссис чего нибудь купит.
   Мисс Офелия взяла несколько десятков булок и сухарей.
   - Билетики вон в том разбитом кувшине, - сказала Дина. - Джек, слазь, достань.
   - Какие билетики? - удивилась мисс Офелия.
   - Мы с ней расплачиваемся этими билетиками, а покупаем их у ее хозяина.
   - А он потом все подсчитывает, - вставила Прю, - и если заметит нехватку, избивает меня до полусмерти.
   - И поделом тебе, - сказала бойкая Джейн, - не пропивай хозяйские деньги!.. Она ведь пьет, мисс Офелия.
   - И буду пить, потому что я без этого не могу. Напьешься - и забываешь свою горькую долю.
   - Это очень нехорошо, - сказала мисс Офелия. - Разве можно красть у хозяев деньги да еще пропивать их!
   - Так то оно так, да ведь я все равно от этого не отстану. Ох, хоть бы прибрал меня господь! Долго ли мне еще маяться?!
   Прю медленно, с трудом выпрямилась, поставила корзинку на голову и устремила взгляд на Джейн, которая стояла перед ней, потряхивая сережками.
   - Ишь, надела побрякушки и думает, что красивей ее нет никого на свете! Подожди, доживешь до моих лет, сопьешься и будешь такой же несчастной, дряхлой старухой, как я. И поделом тебе! - Она злобно хмыкнула и с этим удалилась.
   Наш друг Том, присутствовавший при этом разговоре, вышел за старой булочницей на улицу. Она прошла несколько домов, со стоном опустила свою ношу на крыльцо и оправила на плечах старую, выцветшую шаль.
   - Дай я понесу корзинку, - участливо сказал Том.
   - Зачем это? Я и сама справлюсь.
   - Ты больная или, может, горе у тебя какое?
   - Ничем я не больна, - отрезала старуха.
   - Много бы я дал, чтобы ты послушалась меня и бросила пить, - сказал Том, сочувственно глядя на нее. - Ведь это для тебя гибель!.. Откуда ты родом?
   - Из Кентукки. Жила там у одного хозяина, растила детей, а он продавал их всех по очереди. Потом и меня продал перекупщику, а от него я попала к теперешним господам.
   - Почему же ты к вину пристрастилась?
   - Горе заливаю. Здесь у меня тоже был ребенок, и я думала, хоть он то при мне останется. Хороший был такой мальчик, здоровенький, спокойный, никогда не кричал… и хозяйка любила с ним возиться. Потом она заболела, я ухаживала за ней, а хворь возьми да на меня и перекинься. Молоко пропало, ребенок отощал - одна кожа да кости. А покупать молоко хозяйка не позволяла - корми, говорит, тем, что сама ешь. Он чахнет день ото дня, плачет разливается, а она сердится: это, мол, все одни капризы. На ночь мне не позволяли его брать, говорят - ты с ним умаешься и работать не сможешь. Сама то я спала у хозяйки в комнате, а его выносила на чердак. Как то утром прихожу, а он мертвый… С тех самых пор и стоит у меня в ушах его крик, а выпьешь - все забываешь…
   Том с болью в сердце выслушал этот рассказ, повернулся и пошел домой.

---

<<Назад   На главную   Продолжение >>